Перевод с английского и вступительная заметка Владимира Фещенко
Этель Аднан (Etel Adnan, 1925–2021) – ливанско-американская поэтесса и художница, одна из известнейших представительниц арабо-американской литературы. Родилась в 1925 году в Бейруте, однако большую часть жизни прожила в Париже и в США. Помимо литературной деятельности, широко известна в мире современного искусства как автор визуальных работ в формате абстрактной живописи, гобеленов, книги художника, кинематографа и арт-акционизма. Являлась профессором философии искусства в различных университетах. В 2018 году вышла первая биография поэтессы. Автор многочисленных книг прозы, поэзии и эссеистики на английском, французском и арабском. Умерла в 2021 году в Париже. В 2025 году отмечается столетие с ее дня рождения.
Наследуя традициям Гертруды Стайн, Аднан практикует гибридное письмо вне границ жанров и форм. Такова ее книга «Там: во свете и во тьме себя и другого» (There: In the Light and the Darkness of the Self and the Other), вышедшая в 1997 году, из которой здесь публикуются фрагменты в русском переводе. Это поэма в прозе, раскрывающаяся как длинный ряд вопрошаний об идентичности человека в коммуникативном и общественном окружении: в каком «там» находится «другой»? где начинаются границы между «здесь» и «там», между «собой» и «другим», и где они стираются? Это поэма, полная дейктических маркеров субъективности, со скрытыми швами и изломами, которые мы преодолеваем в общении между собой. Медитации на метафизические темы развертываются на фоне проблематики военных конфликтов в зоне Ближнего Востока, откуда сама Этель родом.
ТАМ:
ВО СВЕТЕ И ВО ТЬМЕ СЕБЯ И ДРУГОГО
(фрагменты поэмы)
ТАМ
Где же здесь мы? где же? Там где-то есть, ведь мы здесь, ведь мы есть, неизменно, и были, и кто эти мы, если не ты и я?
Где это мы? Вне Истории, вне его и ее историй, и снова в нее, за пределы Земли и в пределы ее, из самого чрева, и в прах потом, кто мы такие?
Где же где, где террор, где любовь, где боль? Где ненависть? Где твоя жизнь, а моя?
Где-то там где, на связи по телефону, в местах ожидания, в других для сна, поцелуя, цветка, и где это мы когда есть ты, и где это ты когда жду, что ты будешь, будешь теми, кого я вижу.
Кто эти мы, что за род, что за племя, за стадо, за явление преходящее, что за путник, что все еще в пути, чтобы понять кто такие мы, и кем нам быть?
В пути ли мы по веревке, съедает ли рак соседей наших, солнце где когда ночь спускается, рай же где на асфальтированном полотне океана?
Кто же мы, мужчина иль женщина, и не сезонное ли все это, не вечное ли, не верно ли, что есть женщины и мужчины и должно быть верно, ведь ты есть и я есть.
Не сердишься ли в своем сердце, и значит ли это, что я не здесь, и где есть ты, когда становится поздно?
Идти, идти собираться, прямо вперед, когда мир круглый, собираться идти назад, куда и к чему, быть мячом скачущим, где, на чем, побежденным быть гравитацией.
Кто же ты, когда ты не я, и кто же есть я? Быть ли людьми нам, иль рыбами, или акулами, иметь ли достаточно разума, чтобы себя с лица земли стереть?
А что же земля есть? грязь какая-то, клей какой-то, метеор что ли, может ли себе принадлежать?
Любить ли тебе меня из-за моей свободы, пойти ли мне вслед судьбе твоей, а не своей, за пределы Истории, подальше от Времени и его спутников, чьи имена – страх и смерть? Быть ли мне?
Где мы есть? В середине, в начале, в конце? Кто это мы, это ты плюс я, или еще что-то, растяжимое, разрывное, мыслей наших соль с перцем, то что-то, что может и наших божеств пережить?
На корабле ли всегда я плаваю, и откуда? Плачу ли, и почему? А кем перекрыты дороги: ангелами или солдатами?
Вот я прошу тебя: обгони себя и расскажи мне, отчего холодны мои кости, или хочу от тебя сейчас оставить в покое деревья мои и поискать где-то воду, где реки выходят из берегов?
Отправляясь, в поездку на поезде и не делая остановок нигде, ведь это и есть нигде, когда люди стекаются, словно рваные мешки с пшеницей, а птицы беспомощно парят над головой.
Кто же мы, мы – дети Истории, чья, которая эра, которая часть Истории, войны ли, или стихи, королевы ли, или странники, на какой стороне чьей Истории мы собираемся быть? Собираемся быть ли?
Так где мы? В пустыне, на леднике, в чреве матери чьей-то или в чьих-то женских глазах, или в мужском томлении, или же мы внутри друг друга, будущего друг друга, как мы были до этого, в прошлом? Мертвы ли мы или живы?
Никогда меня здесь не бывало, где прогулочный теплоход бьется в жаре, и не бывало тебя никогда в саду моей тети, где тогда все это время ты? Мы ходили искать тебя, и нашли во сне у фонтана. Где был лунный свет? Где терзания?
Воспоминания мои вылетели в окно и вернулись, чуждые, попрошайки и ведьмы, оставив меня стоять, как шпага. Не потому ли солнце так блекло, когда оно смотрит на нас, и почему так много любви под солнцем и правдой?
ТАМ
Вот здесь и сейчас. Нам знакомы образы, знакомы слова, но где к этому ключ и где связка? Что за империя крошится, какая из них? Крах не есть революция, Россия не искуплена, какая такая Россия и надолго ли это? Любовь и закон – вот Мессии, не так ли?
В одних только Штатах ищут 60 000 детей, кто же их ищет, правительство, или народ, ты и я ли, вместе воюем в частной войне, развернутой в наших границах, каких границах, спрашивается, в границах сердца, этой конкретной вещи с красным цветом крови.
Там, за туманом живя, ты приводишь свой календарь в порядок, но боль не нуждается в пакте, политзаключенные не слышат о дипломатии, они за решеткой из-за мыслей своих и дерзаний. Послушай, вот там, в апельсиновом цвете с бананами, в миртовом дереве моего соседа птицы пели свободу мне, маленькой девочке, вон там, ну а где же мосты?
Знаешь ты, знаю я, что жили мы в одном месте и в один и тот же день из него уехали, когда был шторм. Где было место твое, кода разразилась война, все как один и множество всех, превращая народы в длинные стада овец?
Объяснять ли тебе мне, что творит унижение, разве не помнишь, как ходили мы вместе в царство мертвых, как вели разговоры с духами, и знакомыми, и незнакомыми нам…
Грязь – это что-то существенное, столь дорогое творениям, исконное для земель, состоящих из рек, рек спермы и соли, но еще с ней строят дома, вот там вот, и покрыта она напалмом и флагом Америки.
Ты говоришь о поэзии, как часто говорят в Аравии – подчас внедренным агентам. Если слова не на улице, они отживают, так сказано было тобой мне и услышано мной, пока нам невинность доступна была.
Уверяю тебя, гнев умрет, а пожары выживут, и прежде чем мое родословное древо даст оливки тебе на пробу, там, в пылу, в гневе, в пыли, камни листьями станут.
ТАМ
Кровь дождем лилась. Священные города рушились в пропасть. Некому было смотреть на пожары. Воображение наше пережило атаку; почему оно навлекло на себя такой ужас, нам не понять.
Ужас – здесь, никогда не раскаиваясь, дует ветер, солнце вращается на орбите. Где б ему быть, если не среди нас?
Где моя любовь к тебе, прячась, присматривая за сном твоим, прочёсывая тело твое вопросами, приготовляясь к свадьбе? Быть может, шлёт объявления о катастрофе? А человеческий род усердствует в своем становлении?
ТАМ
И вот здесь, они могут пересадить мой глаз на голову твою или пришить ладонь твою к моей руке, хоть мы в световых годах друг от друга, ведь где-то там зло на тебя накликано, а тобой накликана смерть наша, тобой, существом одиноким, борющимся словно кит, и мной, то есть Сатурном с Меркурием, воюющим через океан.
В сером свечении, на цветных мозговых путях, час без уверенности, трепещет там, там вот, теперь изнутри, или все же снаружи ядра чьей-то жизни, ведь мы же всегда другие?
Дни: они в военной экипировке, Прометей похитил огонь, для кого, для чего, для войны? В чьих войнах сражаемся мы? Я хватаю ртом воздух, не газ, скончались бы эти злостные тучи, а горизонт – распахнулся бы!
Темно, темнота наступила, нас связывает воспоминание какое-то древнее, близкое к опыту рождения. Чьим раем быть раю?
В подземных ходах сердца аппетит может обернуться ядом, мертвенно-бледный гнев может вести к слепоте у детей, там, на игровой площадке смерти, ты сможешь найти мою руку, пока она не сгорела и не исчезла, пока время стоит на месте.
ТАМ
Птицы порхают в великолепии. Солнце садится над горизонтом Истории. У нас война.
А к чему все это присутствие, эта толпа касается что ли тебя и меня, может ли у меня быть что-то, что не получится разделить, и что это было бы?
Неуверенность эта? Там везде много парков, заполненных беженцами, бежавшими от чего, почему, ради жизней своих, ради следующих встреч с чем, спрошу я.
Вам нравятся игры, вот прямо здесь, почему же поля водяные испаряются быстро так, насколько я вижу с этой позиции…
Кусочки пространства чередуются с банановыми пальмами, полоски света над раной двигаются, ресницы мои взволнованно фильтруют звуки, бронемашина одна врывается, вторжения создают беспокойства для туч, здесь, прямо здесь.
ТАМ
Там, предо мною, в ее отсутствие, ампутированная душа моя ожидает в местной кафешке, близко к ней, к квартире ее, к ее камере и тюрьме, но все же ее королевству, и вот там-то в музыке, в Европе ли ты, в какой из Европ, отрицаемой ли, тене-Европе, близкой ли мне, близкой нам, тебе знакомой, произведшей на свет кричащих поэтов, заикающихся эмигрантов, героических путешественников!
Там, где еще и болит, понемногу но постоянно, где женщина некая смотрит, как отплывает мечтательно под парусами он, а она пребывает в мечтаньях о постельном белье и оконных проемах. Ты ли этот мужчина – иль женщина эта – ты ль есть я, это «я» разорвавшееся и разметавшееся, вечно хранимое сбоку, где-то во-вне, вне твоего поля зрения, где перекрестье твоей с моей целью; а может, ты – скрытое семя земли, а я – семя луны, может статься, что я – возрожденный Египет, да, статься может, словно солнца, что ждут-поджидают, по ту сторону, за спиною зондов-машин, отправляемых нами.
Ты ли, я ли, иль кто-то ли есте-ствует, есть ли кто-то, кто здесь суще-ствует, и реальна ли в целом материя, так же реальна ли, как и мы, но не реальны ли мы потому лишь, что мы умираем, а материя та бесконечна и, стало быть, никак нереальна?
А веришь ли ты во вражду, разрушаешь холмы в невозможности умертвить меня, покрываю ли землю цементом сейчас я, так как умерло что-то внутри меня еще до рождения моего?
Ах, как больно смотреть, как проходит время, имея в виду тела умерших и любимых утраченных, а дистанция эта, меж нами, непроходимая, когда знает каждый, кто первым умрет, где тут я и где ты тут!?
На обложке: картина Etel Adnan «Без названия»
Источник
Добавить комментарий