Перевод с английского Руслана Миронова
ОДНА ИЗ САМЫХ НЕОРДИНАРНЫХ ВЕЩЕЙ В ЖИЗНИ
не должна быть «придумана». Ей положено быть.
И как только зонт ее истины пробуждается, чтобы предстать,
А рослые сосны идут за ней, как за Орфеем,
Ее музыка, пребывая в разладе, замедляется и затихает,
Оставаясь в смятении, но теперь это куб,
Внешние грани которого отражают
Все то, что мы совершили перед тем, как попали сюда. И один
Из нас, победне́е других, поворачивается вполоборота,
Чтобы исподволь обнародовать истину, за которую
Прежний посланник был бы убит: не ожидание
Делает нас достойными вечного пребывания здесь,
А те дикие рощи, о которых можно прочесть, но похоже,
Их никто не видел воочию. Ходят слухи, там есть
Пещеры, где живут люди, древние, как земля, и когда
Они умирают, их места не занять никому.
Так стоит ли нам, скорбящим, лить слезы вокруг
Заурядной глыбы пространства?
НЕ СПЕШИ ПРИЗНАВАТЬСЯ В СВОЕЙ ЛЮБВИ
Множество красок способны увлечь тебя за собой,
Но сейчас я хочу, чтобы кто-то сказал мне, как
Добраться до дома.
Путь назад испещрен и пунктирен,
Это темное место. Он окажется там, куда направляется,
А не там, где находится. Цветы теперь с Идой
Не разговаривают.
Они общаются только на языке цветов,
Передавая послания типа, Я так старался попасть туда.
Значит, я еще не на месте. Но ты,
Ты такой чинный, серьезный. Ты не можешь читать стихи
Так, как учили в школе.
Тогда самым важным было вернуться в исходную точку.
Разве мы когда-нибудь покидали ее? Не думаю. Это был
Наш Северный полюс.
Мы прятались там и годами изнывали от голода, а теперь,
Мы мелькаем, как мотыльки в слепящих воздушных потоках,
Ты снова в пути, и стезя
Решительно рвется ввысь, сквозь просвещенные и
Просветленные атмосферы.
Таких валунов, как мы, больше не производят.
И держась за тонкую, как паутина, но неописуемо
Прочную нить,
Каждый из нас продвигается внутрь своего лабиринта.
Способность растворяться в толпе
Дарована всем, кроме богов, поэтому мы произносим
Подобные вещи,
Наполняя наш путь красками, лицами,
Нежными репликами, пока истина нас целиком не проглотит.
ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ДАРЛИНГ
Пора уже выйти
и перейти.
Некто проснулся и пожалел, что не умер.
Всем знакома торжественность настроения,
если только на нее не забить.
Продолжай обрисовывать в общих чертах, сказал он.
Слушай дальше, ибо
подслушивание – это единственный способ писать.
Ну вот, ты опять сочиняешь пособие.
Думал, лодыжке конец.
Дальше море мимо рвануло.
Ураган Чарли с сестрой,
разумеется, были рады нас видеть.
Временами случается оцепенение
от бриллиантовой чистоты.
Это и все остальное, пожалуй, можно отправить потом.
Дело отнюдь не в еде у него во рту.
Он слышал не раз, что другие могли на это пойти
и просто отчалить.
Птеродактили все еще заявляются
на туземные стадионы.
Так даже лучше,
тут у окна,
когда ночь подступает.
РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА
Заботься о ценностях. Остальное ‒ покупки,
набеги на острова
ради горстки кораллов, которые там сохранились.
Объясни мне… Ты выбрал коктейль из креветок.
В ботинках моих
больше нет песка. И ведьма искоса смотрит на пламя.
ЛАКМУСОВЫЙ СКАЗ
Переписчики оцепенели от изумления.
Это был вовсе не тот иерархический файл
с предоставленным доступом. Это было
нечто гораздо более удивительное:
тусклый голыш в траве.
Я неустанно ищу темы для погружения
в изучение отстающих земель
полуденной отчужденности и величавости.
Одна, что лежит чуть дальше отсюда,
резонирует нынче с поразительной искренностью:
мой собственный взгляд на всклокоченную
откровенность, в которой мы пребываем
время от времени. Отлынивая от туземного солнца,
ради того, чтобы жить, без сомнения,
в собственном благополучном раскаянии.
УЗРЕВ НА СТУЛЕ СТАРЕНЬКИЙ НОМЕР «VOGUE»
Возможно, мне суждено стать одним из шагающих
в предстоящее микротональное будущее, чей плюш
поистерся – другие, чья блеклая театральность меня по сей день беспокоит,
столь светлые, столь безмятежные – подарок
обожаемых мною мультяшных героев.
Увы, и счастливый конец, и трагичный финал
одинаково обречены;
лучше войти туда, где придержат дверь
без намека на неудовольствие, как если бы соль в рагу,
или светское шикание на концерте, куда он приводил.
Травы больше не будут нам ткать стеганых одеял
в отместку за наше на них возлежание,
и слабеющий бриз не коснется челки миледи.
Подтверждённое подтверждается.
Гоняясь за прочими штучками,
веером хвост распустив –
распугаешь дорогу.
Лягушки сигналят, если болото выходит из берегов,
а бабочки не обязаны оставаться дольше, чем остаются.
Ну конечно, они улетели!
И чей-то завтрак где-то уже экспонат.
ЧАШКИ С ОТБИТЫМИ РУЧКАМИ
Столько разнообразия
в том, что по сути является захолустьем:
Часть меня легкомысленна, часть нарочито груба,
Часть ненароком бездумна.
Скромность и ложная скромность идут рука об руку
Словно сестры-близняшки. Но существуют и более
Абстрактные вещи, играющие более важную роль.
Интенсивные, в духе стаккато, повторы
Чего бы то ни было. Ты не знаешь и мы тоже
Не знаем.
Далее – этот большой, пусть и необходимый, скачок
К более тонким мировоззренческим обусловленностям:
Твое мнение о себе принимает форму чужих догадок,
Верных или ошибочных, и ты не станешь собой, пока
Слишком многое в нас происходит в умах остальных,
Тех, кого ты встречаешь на улице, чьи приветствия кажутся
Странными, словно они вспоминают недавний вояж на
Багамы, и говорят нечто вроде: «Разбиты. Однако мы
Слышали ты тоже слышал. Разве не жаль старых вещей,
Старых школ, старой посуды, ведь им остается лишь
Пылиться и ждать
Своей очереди. Тем временем ты
Снова выглядишь напряженным, сосредоточенным,
Ибо застыл в размышлениях вместо движения
Из точки А в точку Б, и в это мгновение ты и впрямь
Кажешься странником, хотя все мы сидим по домам,
А разве не так? Наша сила не в достижениях, а в
Потенциале движения, он тоже расходуется,
Что по-своему даже более действенно».
НЕДОСТОЙНАЯ РЕКА
Экскурсия, на которую мы отправились,
вообще-то, была по дому.
За его обшивкой жили котята
Изредка совершая вылазки за едой.
Там воцарилась совершенно иная
иерархия существ, не видевших необходимости
заниматься делами, к примеру, печатать бланки.
Время от времени, примерно в четыре часа,
охапка листьев разлеталась от ветра.
В прочем, погода была умеренной,
особенно по сравнению с тем, что, как нам казалось,
мы уже испытали в более суровые времена,
когда все было в полном порядке.
Как всегда, тренажеры использовались неэффективно.
В своих заметках я хотел обратить твое внимание
на три или четыре момента, но это уже не кажется
важным. Я уйду тем же путем, что и пришел,
попутно желая тебе и близким твоим счастливого Рождества,
а пока мы отправимся навестить наших предков-детей
наперекор народу Миссури
и Рэймонду Веранде с его оркестром,
и снова объявимся. Будь по-твоему!
РАННИМ УТРОМ, РЯДОМ СО СТАНЦИЕЙ
Ветшает практически все. Убеждаю себя снова и снова, но
Как-то не верится, хотя верят другие. Даже утварь ветшает.
И то, что она вытворяет. Это как шелест шелка или та самая
Гортанная смычка в голосе, когда ты говоришь мне, что
Времени не хватило зубы почистить, и горло пришлось полоскать Листерином.
Любая из них – как опора, к которой, возможно,
Еще раз захочется прикоснуться
Перед уходом из жизни. Вот тот момент далекого прошлого,
На вокзале в Венеции, темный дождливый полдень
В четвертом классе, и тогдашние туфли из морщинистой
Матовой кожи табачного цвета, которой больше не существует.
Нет ничего, пока этого не назовешь, вспоминая,
И даже тогда, этого, видимо, не было, а если и существовало,
То исключительно вследствие перцептивной дисфункции,
Которую ты уже много лет таскаешь с собой.
Сперва волшебство, потом ужас, позже жалость к такой
Пустоте, затем уже появляется воздух, обволакивающий
И заполняющий пустоту, по мере утечки, изливая
Чувства над тем, что, скорее всего, предстанет сухим
Репортажем, которому, тем не менее, нравится
Быть объектом. И так каждый день исходит весельем,
И пронзительным шоком, сродни
Электрическому,
Когда стальной шар пробивает стену с книжными
Полками, низвергая труды знаменитых авторов,
Впрочем, и малоизвестных, и более безымянные книги,
Открываясь пространству, а посторонний уличный гул
Подтверждает новую ценность, которую обрела
Пустотелая сердцевина – свет маяка, который нас
Защищает и тотчас отталкивает.
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ
Погода неспешно слезится сквозь пасмы
моего дневника. Что за угрюмое выжимание?
Кто раззвонил моим близким новость о моем возвращении, даже номер платформы? Импозантный вагон-салон аккуратно вползает на место, неожиданно раскрываются двери, появляются Джин, Марси и дети, помавая своими розовыми ветряными вертушками, продолжая жевать свой попкорн. Рр-р-р! Ты знаешь, я обожаю всякие церемонии, пусть и без фанатизма, но эта, эта слишком глупа.
И холодная анонимность вокзала берется за дело, обуздав эти толпы людей, понемногу сочащихся к самому дальнему выходу. Я теперь понимаю, почему ненавидел танго, восторгаясь интимностью, скрытой в его завитках. Чтобы все шло как прежде, мы просто обязаны встретиться, обновить старые максимы и оставить старые счеты как есть…
Позже отправлю это тебе.
Видишь, я опять о тебе вспоминаю, как и всегда,
миллион раз на дню. Я нуждаюсь в твоем неодобрении,
без твоих грубых манер мне не жить.
ЧТО БЫ ТО НИ БЫЛО, ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛ
Технология скрещивания, позволявшая нашим предкам заменять одни генетические признаки другими, чтобы обеспечить потомству более разнообразный и безопасный образ жизни, практически исчерпала себя, и это заставило нас еще раз задуматься, что же такого есть в этом плюшевом одиночестве, что заставляет нас думать, что мы когда-нибудь выберемся отсюда или хотя бы этого захотим. Кажется, эти стрелки часов из черного дерева всегда показывают то же самое время. Вот почему все кажется неизменным, хотя, конечно же, непрерывно и неуловимо меняется, словно подпитывается подземным ручьем. О если бы мы могли выйти на задний двор, как в детстве, покурить, подурачиться и просто не путаться под ногами, хоть ненадолго. Но в том-то и дело, неужели не видно? Мы «на заднем дворе». Никто никогда не использовал парадную дверь. Мы всегда жили в том месте, без названия и без стеснения, там, где взрослые могут поговорить, посмеяться, развлечься. Когда мы были детьми, нам казалось, взрослеть – это как взбираться на дерево, откуда откроется головокружительный вид, ибо он будет чуточку более недосягаем. Но теперь мы можем смотреть только вниз, сначала сквозь ветви, потом снова вниз, на необычайно крутой травянистый склон, убегающий вдаль от подножия дерева. Вид, конечно, другой, но не тот, что мы себе представляли.
Чего «они» хотели от нас? Чтобы мы стояли вот так, контролируя каждый вздох, проверяя каждый порыв на наличие обратного адреса, непрестанно размышляя о зле, пока не впадем поневоле в состояние оцепенения, которое, вероятно, и есть самый страшный грех? С какой целью они так искусно переплетали линии, что сияющая поверхность под ними, превратилась в иную, тоже светящуюся, но полную скрытых смыслов, похожую на зыбучий песок, один шаг – и провалишься сквозь хрупкую сеть сомнений прямо в болото уверенности, иначе известное как Трясина Отчаяния?
Вероятно, они хотели, чтобы мы наслаждались тем, чем наслаждались они, к примеру, поздними летними вечерами, и надеялись, что мы найдем что-то еще и поблагодарим их за то, что они дали возможность это найти, и получить удовольствие. Когда мы поем, как пели они в стародавние времена, мы можем смотреть сквозь ткани и начертания, которые генетические процессы вплели между нами и ними. Завитки эти могут напомнить руку, или на миг может вспыхнуть какой-то конкретный цвет – желтый цвет от тюльпана, к примеру – так ярко, что, когда он будет отозван, мы поймем, в этом не было ни фантазии, ни самовнушения, но в то же самое время он становится столь же ненужным, сколь и все отчужденные воспоминания. Это дало уверенность без тепла и без света. Но все-таки в старину, далекими летними вечерами, у них было слово для этого, или они полагали, что однажды оно нам понадобится, и хотели помочь. И тогда раздается что-то вроде мурлыканья, как будто вдоль плинтуса в комнате пробирается ветер: не печально известный «тихий, едва уловимый голос», а некий вспомогательный спич, что скользит параллельно нашим собственным, облеченным плотью сомнения, грезам, видимый саундтрек того, как звучит наша речь на пути от поддержки к отчаянию, от отчаяния к раздражению и обратно, сопровождаемый жестом, напоминающим прерванный взмах вовне, к какому-то мысу или возвышенности, откуда вид открывался бы в двух направлениях – назад и вперед – но это всего лишь учтивое чаяние, такое же, как и все остальные, скомканное и отброшенное, практически неотличимое от всех остальных, но, пожалуй, оно «знает то, что мы знаем», и в контексте незнания это – текучесть, сверкающая, как серебро, по-видимому говорящая, что пленка была экспонирована, и изображение, безусловно, не будет таким, как в прошлый раз, оно начнет осмыслять себя внутри кадра.
Должно быть, это твой старый снимок, ты запечатлен во дворе, и выглядишь немного испуганным в резком, как бы косящем свете, царящем в городе днем, и непримиримым, не желающим ни от кого ничего принимать. Что еще изменилось? Я объясню: ты принимаешь его сейчас от невидимого, неизвестного отправителя, и свет, который, как казалось тебе, должен был только скользить по поверхности или краем касаться, теперь направлен прямо в лицо, как, собственно, было всегда, но ты так упорно щурился, опасаясь его принять, что не понимал этого. Согревает он или же припекает – другой вопрос, в который мы здесь вдаваться будем. Суть в том, что ты его принимаешь и цепляешься за него, как за любовь человека, которого раньше не выносил, а сегодня видишь в нем брата, ровню себе. Кто-то, чье лицо на снимке совпадает с твоим, но, на самом деле кто-то другой, чьи мысли и чувства всецело направлены на тебя, нисходя словно нежный пласт света, в конечном счете смягчит и развеет заскорузлую подозрительность, злободневную неприязнь к себе, холодную деловитую прямоту, убойную светскость, рассудительные решения и безрассудные ночи, проведенные в совершенной покинутости и томительном ожидании – подросшие, чтобы стать тобой в этом дереве, откуда не видно ни зги; и прочно впишет тебя в добродушный круговорот игр и забав твоих предков.
На обложке работа Сергея Хана
Добавить комментарий