МАЙКЛ АЙВЗ. В ПУСТЫНЕ-МНОЖЕСТВЕ

Перевод с английского Алины Машкиной

ИСКУШЕНИЕ ПУСТЫНЕ-МНОЖЕСТВЕ                                        (без вычеркивания отведенных мест)

Посчитайте число людей, которых вы коснулись, и напишите ту цифру в отведенном месте.

             Вы имеете в виду число людей, на которых я клал руку, или скорее тех, кого я “затронул” некоторыми нетактильными способами коммуникации, или и то, и другое?

Мы попросили вас посчитать число людей, которых вы коснулись за эти годы и которые, если их спросить, ответили бы: Да, этот человек коснулся меня, — как бы кто ни понял это слово – и написать ту цифру в отведенном месте.

             Значит вы меня спрашиваете, приблизительно сколько людей ответили бы так, чтобы вы сочли это правдоподобным, на вопрос о том, являлся ли я активным деятелем “ощупывания”, тактильного или другого?

Мы просим вас написать в отведенном месте ближайшее целое число, число людей, кто, когда спросят: Трогал ли он вас? ответят: Да, было время, когда я думал о себе как тронутом им.

             И так, полагаю, вы хотите спросить, сколько людей могут вспомнить период в прошлом, когда, если их спросили бы, Кто вы? они бы определенно ответили Я тот, кто был им (т.е. мной) тронут – и это независимо от того, был ли контакт физическим или конативным?

Мы просим вас лишь мысленно вспомнить, как это было сказано, всех тех, про кого вы знаете, что будучи в тот или иной момент в положении, когда их совершенно анонимно спрашивают, коснулись ли вы их или нет, они сказали бы: Я, кажется, припоминаю себя, обдумывающим как-то однажды мысленный кадр, где быть им тронутым значило, что “Я был”, и написать количество так это описавших в отведенном месте.

             Чтобы мне было полностью понятно, вы просите меня посчитать количество людей, которые некогда были в состоянии вспомнить себя описывающими их расположение духа в момент, когда им задают вопрос, что они, подготовившись, приняли, после размышлений, что они были тронуты мной, физически или духовно, таким образом, что их собственное существование раскрывалось в них, и признали это безличным вопросом?

Мы просто просим, в соответствии с общепринятыми стандартами проведения процедуры, чтоб вы вспомнили, с той степенью точности, которую вы считаете в настоящий момент для себя посильной, число людей, кто, когда их спросили, Трогал ли он вас? ответят Да, при нынешних обстоятельствах, в пределах допустимой для меня точности можно будет охарактеризовать понимание по меньшей мере одного из многих прежних «состояний» в моей долгой жизни как такое, при котором в том или ином смысле я был тронут им так, что, если спросить, было ли это воспоминание единственным возможным средством самопонимания в момент или примерно в момент первого контакта или воспоминания о нем, независимо от того, готов ли я ТЕПЕРЬ пытаться доверять этой характеристике… Я бы спокойно утверждал, и разборчиво написали число в отведенном месте.

             Просто в случае моего неправильного истолкования, вы просите меня ……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….:______________________.
                                                                              (отведенное место)


ДВИГАТЕЛЬ ВНУТРЕННЕГО СГОРАНИЯ

Незваного гостя следует определить как помещенного на его желудок, его запястья, завязанные вместе за его спиной, его подбородок, клином врезающийся в подушку из дерева или металла. Всё его тело ниже шеи должно быть размещено как бы панцирем в тесно-построенном убежище – из дерева ли, из металла, разница небольшая. С каждой стороны от его головы должны быть расположены громадные бумажные шишки, лучше распространить крики чаек, которые, образуя очередь на дальнем конце шишек, формируют линию, достаточно ровную, чтобы вселить изумление среди кого угодно, кто окажется, в человека ли, в чайку.

Так этот незваный гость, напротив которого и немного слева (п)оставить следует мальчика, который, с намерением превратить это в свою мишень, должен поместить на уровень обрубка дерева маленькую лекарственную бутылку. Тотчас же отцу мальчика нужно возникнуть извне из-за хижины к правой стороне незваного гостя, выкликая, над шумом чаек, мальчика, чтобы тот подошел к нему. Ни мальчик, ни чайки не должны заметить, но скорее продолжать, мальчик – его попытки попасть по бутылке камнями, чайки – одна за другой таинственно передавать по воздуху свои жалобы незваному гостю. “Иди сюда, ты, маленькая дрянь!” – закричит волей-неволей отец.

С этими словами мальчику следует приблизить бутылку, взять ее в руку и, с небольшими подготовительными фанфарами, начать вставлять ее в свою собственную глотку. Некоторые из чаек тоже должны принять клюв и голову другого в их желудки на мгновение и затем исторгнуть их, пока другие еще скапливаются в хоровое собрание рядом с мальчиком и кричат, но не взмахивая крыльями – это в слабом жесте поддержки.

Отец, созерцающий это зрелище со смесью отвращения и скорбного принятия, должен спустя мгновение повернуться и броситься в коттедж. После повторного появления он зафиксирует на своей голове сложный прибор с шестью рукоятями, подобными штангенциркулям, в процессе приведения в открытое положение его рта, пока механизм в своем центре начинает – сначала медленно и затем на коротких звеньях быстрее – вставлять древнюю пулю внутрь его глотки и затем возвращать ее, быстро и ритмично. Ему следует, таким образом уснащенному, приблизиться к закупориваемому мальчику и угрожающе над ним нависнуть, в то время как последний будет в крайней панике от недостатка воздуха. Ничто, однако, не перетекает в признании между отцом и посторонним, поскольку что могло бы оскорбить интеллект более, чем такое неосторожное смешение категорий?

В продолжение, пулю следует вводить и высовывать из горла отца с нарастающей скоростью и углублением, пока чайки вынуждены наталкиваться на его плечи и сотрясать воздух таким образом, чтобы оголовить отца живым капюшоном.

Как только тот, кто является свидетелем этих событий, обнаружит это, тогда отсутствие матери следует исправить Андромахо-пугливым появлением из коттеджа. В позе египетской Нут ей следует преклониться благой дугой над закупориваемым мальчиком, ее лицо тотчас же и только вдоль медленно продвигается от подпорки и конусов, пока ее полудужья возвышаются навстречу отцу, как будто ее тыльные части были совершенно безразличны к ее заступничеству.

Тогда в земле откроется маленькая трещина у скрытых ног постороннего, и земля овладеет его лодыжками, и все увеличивающиеся приросты его тела потянут его вниз и отбросят назад, отодвигая его от подпорки и возвращая к ней до тех пор, пока он поочередно не скрывается целиком в укрытии и его вновь возвращают туда, где он был мгновение назад.

Итак, отцу следует раздеться и преклониться вслед за женой, и земля затянет постороннего. В точной серии толчков, сначала земли, затем отца, глаза постороннего должны встретиться с материнскими, однако на мгновение, и оглушающий крик чаек накинется на его мимолетное удовольствие, и, поочередно, поскольку наш посторонний вновь втянут в свое укрытие, должно последовать встречное и, если угодно, уравновешивающее нападение c противоположного направления, прямиком на непоколебимую мать, которой следует уподобиться в ее мягкотелом покрове невинности смиренному небу, и быть всецело сотканной из античного правосудия ее мужа, страдающего от сурового хода ее домашней судьбы, чтобы вклиниться в ее нежность, пока она смотрит, что могло бы ее отвлечь, хотя вскоре она и насладилась кратковременной передышкой от мучительной необходимости, пока ее надежды продвигались из темноты и тем самым выманивали – с помощью ее мужа, который сам, впрочем, принужден был проглатывать его собственную суровую судьбу, только чтобы обнаружить, что он должен проглотить ее вновь, и постороннего, позвольте, его не забыли – уставших, робких звезд из прибежища, которому они обязаны за все то смятение, рожденное в их именах.


ИСТОЧНИК КЛАССИЧЕСКИХ ОРДЕРОВ

В хорошо освещенном центральном коридоре она внезапно остановила меня и очень настойчиво говорила, что не знает меня, абсурдность чего, в связи со множеством обстоятельств, поразит меня своей совершенной разутешностью. В этом случае, однако, я обнаружил себя застигнутым врасплох почти что агрессивным смущением, ибо на самом деле не далее как две недели назад на вечеринке друга я познакомился с этой самой женщиной.

“Вы в самом деле ошиблись”, — сказал я ей. – “Вы не помните совсем недавнюю вечеринку у Х?”

“Я обижусь, если бы вы вздумали связать меня с этой личностью, сэр!”

“Но… он не очень широко известен. Я сбит с толку. Вы совсем отрекаетесь от присутствия на вечеринке?”

“Кто вы, чтоб допрашивать меня таким образом, особенно учитывая тот несомненный факт, что я ничуть не знакома с вами, никоим образом.”

“Кто я? Может, мне напомнить вам, что вы были тем, кто меня остановил?”

“Будучи принужденной необходимостью, я чувствовала едва ли не своей обязанностью объяснить вам, сэр. Достаточно сказать: я не знаю вас”.

“У меня и в мыслях не было, странная женщина, полагать себя обязанным информировать вас, как странно это выглядит, когда к кому-то пристают в общественном пространстве только лишь с единственным бесполезным заявлением о собственной неосведомленности относительно его существования. Что – вы имеете в виду, посвящая меня в ваш сверкающий глаз этими чарами абсурда? Поведаете ли мне вскоре после о некоторой очень важной выдумке, влекущей за собой паковый лед и птиц-талисманов?”

Как если бы от силы моей насмешки черты ее лица начали сглаживаться и втянули себя в продольные швы, чьими загораживающими напряжениями ее волосы одновременно предстали бы cтянутыми внутрь тела того, что, я был уверен, вскоре раскрылось бы совершенным тюльпаном. Она повернулась и ушла в том направлении, откуда приблизилась ко мне, довольная, я полагаю, тем, что камня на камне не оставила ни от моего издевательства, ни от моей уверенности. Примерно через двадцать шагов она повернулась снова и – женская дерзость – совершенно неожиданно позволила голове тюльпана раскрыться, затем подняла руки и стукнула поодиночке каждым из лепестков, но с такой силой, которая требовалась для разрушения их основания, будто полагая, что этот недостаток усилия находился в дикой обратно пропорциональной связи с тем, что она чувствовала, был обусловлен мной посредством возмездия, так что кости всех моих воспоминаний лежат завернутыми в жир того расцвета, обман жертвы наконец раскрыт.

ПРОВАЛИТЬ МЕЧТУ

Что до длительности моего сна на открытом воздухе, то я не мог бы ни сказать, ни объяснить, как меня могли бы переместить в такое место без моего знания, но я проснулся вскоре, разбуженный толпой, собравшейся в достаточном количестве, так что я мог бы небезосновательно завопить: “Рассейтесь немедленно!”, и “Здесь не на что смотреть, пожалуйста, уходите!”, и “Дайте ей место!” – все виды общественных требований, какие я не имел ни удовольствия, ни права, будучи ребенком или анти-ребенком, сказать вслух. И они, толпа, обязали меня тоже, даже не отступлением или хождением, но скорее движением, со многими их протянутыми руками, ближе и ближе, как если бы “рассеиваться” на время стало своей противоположностью, называть их “ими”, чтобы отречься от себя в холоднейших из выражений, лечь на спину в сухое русло помятого белья, тем лучше потворствовать их мягкому неизбежному проникновению внутрь моего, ну, тела, ввиду недостатка знания о том, какого рода вместилищем я стал, что мог бы принять такое подношение, и вылепленным их тихим вхождением в меня посредством бесшумного ровного хода облаков-поездов, которые пройдут, подобно локомоции следующих друг за другом веков, высоко над головой, выше мерцания солнечного света среди дрожащих пучков хвои, с отчетливым впечатлением помещения меня назад внутрь, где так мало может случиться с той, кто будет, без собственного усилия, обычно разбужена среди заполненного людьми рынка под открытым небом сжимающим любопытством толпы.

И ОБЪЯСНИТЬ ДОСТИЖЕНИЯ СОЗНАНИЯ

Он выпустил кусок бархата, подвешенный на плетеной сушилке, и стал обращаться к нему: “бедный Джеймс”. “Что, что ты произнес, Джеймс, говори громче”. “Перемещая чей-то палец в северном направлении вдоль бедного Джеймса здесь, в северном – значит вверх и за, за пределами – смотри, видишь –” и он указывал со значительным напряжением в направлении некоторого созвездия огненных тел его собственного изобретения.

“Мой мотив в порождении, бедный Джеймс? Что ж, я могу уверить тебя, у меня нет намерений причинять миру вред в виде еще одного проклятого голема. Они все — дань моде, это бы выглядело… Я имею это в виду, на самом деле, чтобы доказать, что мир сам по себе – голем, тот голем. Во все времена мог быть один и только один голем. По правде, я думал, это могло бы быть мной до тех пор, пока священное вступление нашего бедного Джеймса не убедило меня в големородном состоянии этого мира” – и его механический гений, за исключением куска ткани с ворсом, повернутым на юг.

“Разумеется, нет никакой пользы в объяснении себе, использовании чисел для объяснения чисел, тот сорт кровосмесительных вычислений, знаешь, зонты и все такое прочее, раз-раз, как они говорили, но это сплетение того самого провала, той единственной неспособности объяснить себя, – как себе, так и другому – что приводит нас в окружение бедного Джеймса, потому что эта неспособность – то самое сознание, видишь, прорыв вперед из инерционного болота, ох, как бы сказать… непроизвольных озабоченностей: чистка животного, содержание его в тепле и целости, цельности на худой конец – ‘фигура на ковре’, как кто-то однажды заметил, — его имя скрылось от меня сейчас”.

До тех пор, пока начало этой серьезной демонстрации, каждое движение гостьи на его ужине, как он описал их позже, казалось недвусмысленным, множество “Пожалуйста, угощайтесь”, но во время высовывания бедного Джеймса она перестала обращать на него какое-либо внимание и внезапно ушла, прежде чем мениск ее бренди еще даже закрепился в горизонтальном положении. Некоторые его друзья в клубе, пока слушали об этих злоключениях и, так как располагали некоторым предшествующим знанием, относящимся к этой женщиной, шутили по поводу результата, что никогда не был бы обнаружен, точного расположения ее гениталий, бархатного ли голема, что ее легендарный клитор лежит, спрятанный в некоем Хайберском проходе чувственного захолустья, который она склонна была в большой степени навязывать кому-то ушедшему-и-тому-самому-лорду-Честнату-проклятому, как и он… и его нелепый “бедный Джеймс”. “Обдумай возможность, которую, вероятно, она имела в виду, ‘Всеми средствами, сохрани себя’” – советовал один из них. “Она играет в струнном квартете,” заметил другой. “Доброй ночи! Насколько громче должен быть предупреждающий звук сирены?” запротестовал третий через стол. “Рассмотри-ка узор на своем маленьком ковре, старик!”

Ох, но его задела эта последняя колкость, ибо была произнесена без оглядки на его протеже, на которого – ниспавшего вдоль плетения возле, устойчивого и спокойного во всю длину их первого совместного обеда – он возлагал самые большие свои надежды.

КЕНОЗИС

Меня учили, что форма тела живет дольше самого тела. Также я был научен строить на берегу, когда обезображивание живущих было завершено, от возраста ли, от разочарования, простую ограду. Я построил мою из прибитого к берегу обесцвеченного ствола и древесных корней рядом с местом, где недавно поднявшийся ручей впадал в озеро. Шприцы и тампоны, забившиеся среди опавшей листвы на его дно, затемненные пятнами теней сумаха, растущего вдоль его берегов. Я придвинул корни, что погружены глубоко в воду, и рассек их половиной ножниц. Моя рука кровоточила, когда я соединял ствол с корнями, и надо мной была ива, чей взгляд я поймал распутывающимся в пчелу. Пока я прогуливался до магазина, чтобы купить сало, я задумался о том, каково бы было гулять внутри пчелы. Когда я принес сало на прилавок, бакалейщик стал пялиться на меня. “Да поможет нам Бог”, — сказал он и пропустил канистры через сканер. “Да, им тоже” – ответил я и собрал сало.

Так как я закрепился на единственном здесь месте, я описал всё внутри ограды и затем покрыл внутреннее пространство салом. Было очень жарко в тот день, когда я вошел навсегда внутрь ограды. Бугорки под моим лицом, что начали просверливать путь к моллюскам где-то в глубине. Для большинства это огражденное место смотрелось бы как неразборчивое письмо, пока я не залез в него. Конечно, однажды я более не способен был различать, где моя кожа заканчивается и начинается сало, и после – что было салом, а что – палкой, это стало достаточно разборчивым для мальчика и девочки, подошедших к одной из сторон ограды, достаточно разборчивым, чтоб девочка сказала: “Я собираюсь коснуться младенца Христа”.

“Мама сказала не трогать младенца Христа”, — ответил мальчик. “Она сказала не доверять младенцу Христа, поэтому я собираюсь дотронуться до него вместо этого”, — и положила руки на ограду. Я мог бы чувствовать свои глаза, стремительно отдалявшиеся один от другого как никогда раньше, чтобы стать единством снова.



На обложке коллаж Сергея Хана