Задавая ту или иную траекторию, ту или иную программу чтения, чем неизбежно и представляется предварительное слово, практика автокомментария, я стою перед порогом настоящих текстов в той же мере, в какой был и до того, как сказал бы Бланшо, как принялся растрачивать себя в письме, сталкиваясь с проблемой начала произведения или, лучше, «делания», œuvre, которое всегда уже на грани исчезновения. Вот почему говорить о том, что происходит в стихотворной вещи, стирающейся из памяти, — это вслепую нашаривать позицию пишущего, который нигде не мог начаться, но, парадоксально, уже обнаружил свой конец. Таков, должно быть, эскиз того рисунка петляющей речи, ходящей вокруг да около, неопределенно, обходящей с разных различные места, где предмет текста — в данном случае это архитектур(ы) или даже архитек(с)туры — может (мог бы) находиться. Речь, следовательно, о местах. О местах, где обнаруживаются следы, метки, засечки встреч видимого и невидимого, сознательного и бессознательного, контроля и отсутствия такового. Встреча эта понимается во многих отношениях как разрыв и пробел, и текст сосредоточен на том, чтобы возвратить взгляд на то, что Барбара Гест называет «невидимой архитектурой», одновременно поддерживающей «поверхность стихотворения» и прерывающей «движение стихотворение». Именно здесь — в этот разрыве, цезуре, прерывании — мы, может быть, осознаем, что видим мы лишь за счет невидимого, что высказываемся мы за счет невысказанного. И вновь: это лишь порог, ведь видим мы из тени вещей. Невидимое остается невидимым.
Иначе: поверхность и движение — вот пара, выносимая вперед этих текстов: с одной стороны, поверхность — места, пространства, где растягиваются и собираются цепи означающих, образуя тот или иной путь; движение, с другой стороны, как ритм прерываний, обнаружений препятствий, остановок и их преодоление, мотивируемое той или иной гипотезой об архитектоническом задании текстов. Материальным коррелятом этого сцепления поверхности и движения оказывается типографский пробел: знак-место, словораздел, интервал, не имеющий графического представления и обозначающий пустую поверхность вокруг рисунка литер: фон, контрформа, негативное пространство, служащее поддержанию композиции-архитектуры. Но также знак-место потенциальных расхождений, знак-место перед порогом лексемы, фигура видимости и невидимости. Вновь говоря при помощи терминов Гест, между поверхностью и движением имеет место конфликт контроля (понимать все без остатка, полностью реализовать фантазм о тексте) и бесконтрольного (текучесть желания, провалы, хрупкость любой архитектуры, ускользающий словарь), который я перевожу в термины methodos, желания метода, наиболее краткого пути, сводящегося блуждания к минимуму, и hodos, множественных дорог, линий-прогулок по поверхности означающих, оказывающихся стертыми и преданными беспамятству, сокрытыми, когда (якобы) обнаружен метод, обуздание беспорядочных рисунков. Итак, производство путей, коридоров, лестниц, кротовьих нор, ходов речи, не находящей исхода, — таково, в конечном счете, желание, фантазм-проект, воплощения которого ищет это письмо.
Михаил Гудков
Архитектуры
Autour des yeux, points fixes dont l’éclat
se change, il fait jouer et se tirer jusqu’à tout dire,
le masque où se confondent une architecture complexe
et des moteurs distincts sous l’uniforme peau.
Valéry, Introduction à la méthode de Léonard de Vinci1
i.
Крестообразная форма драпируется
в множества платоновских квадратов, воплощая
общество мы якобы были здесь в пространстве.
Где человек, уши и руки, отсутствие звука, куда стекает вода,
в спиральную раковину. Окаменелость альвеолы. С тех пор
архитектура не производит более завершенность человека,
арки, окна, входы и пассажи,
леса, теряющие деревья, тени и только тени, в которых
взгляд лежит на острие воображения, носящего сцены из другого мира,
копии надреза, начертаний, росчерков, разрывов.
ii.
Пенелопа спит, а мы все говорим об Острове Блаженных,
пауза — шелест платья, снег, мы говорим: листве,
дрожащей в темноте, недостает закона. Рисующей тело,
согнутое в извилистые кости Эридана. Спать — то же, что и звать
на помощь мать, сшивающую стопы мелкодисперсной пыли.
Череду следов — криволинейных траекторий.
Дедал же изобрел полёт — нечаянный способ выйти,
изъять тела из лабиринта,
сновидений, череды свиданий, счета пляжного песка.
iii.
Завоевать небо — имя дать, им и себе, досаждающим вещам.
Сегодня сломаны часы, мы воспевали утраты ясности и песни над
Хрустальным морем. Что переводи мое имя, что не переводи,
перевод запрещен, но запрошен; так голый отец зазывает тебя
отдать невозможный долг за себя. Что остается: только руины,
собственное имя, созвездие данных, предки-деревья.
Смятение, путаница, иначе — Вавилон, горсть и ладонь, обещавших
жизнь архитектуры. Остатки зиккурата,
мигрирующие от острова к острову: отныне воспевать ключи,
заката изнанку, ангела скрип.
iv.
Может быть, жилы, нет, микроскоп, прожилки их крыльев,
ткацкий станок, стены — четыре, двери открылись, после: закрылись.
Точно высекли в мраморе складки. Сезон перспективы,
проспект белизны; рот обтянут кожей согласных.
Лысые вещи, ныне помнят спирали, архивируют листьев рентгены,
строители камни отвергли, но помнят, как они, эти камни,
сделались главою угла. И все было отныне и прежде,
времена ослепительно белых, масс праорганизмов, явившихся
задолго до литеры «П», П-узора проема двери,
которая мир делит на то и на се, экстерьер / интерьер.
v.
Отсюда — идея дома, матери, отца, лепет,
нанизывающий слоги, вырезающий по фонем-
ному тиснению вещи-двойники, предлоги под
и на, мы назвали это диплопией, когда губы
поверяют слух или же рот прибавляет звук:
А есть А, мама, папа, я. Отсюда и
порог, утроба, лоно и ковчег,
дерево смолистое, будь то кедр, кипарис или сосна,
геометрии угла и трещин, из которых прорастает
невинное лицо и, может, зерна колосятся,
вниз, по направлению к истекающей кверху нефти.
vi.
Обожжем в огне их: губы, мысль хоронящие, глаза,
верные охоте и войне, руки, в основание земли
кладущие кирпич. Не забудем тело и ребро,
образ Евы, сада сорняков, ось тюрьмы, глаз-
первопринцип, архитектуру суровейших камней,
симметрий веера, креста, интерьера плотной упаковки сот,
слепленных из света. Чтобы группа деревьев одиночных
по окружности росла, выгуливая ветер в шелесте листвы;
чтобы волосы предать костру, с которых птица,
нося скелет в форме вопросительного знака, ягоды сбирает.
vii.
Пейзаж поверх пейзажа, трещина в картине,
намек на встречу тел иных, совсем не тех, что здесь,
очно и заочно; как колонна, данная сейчас,
по соседству с архитравом, например, и все прочие,
что он, она или, вконец, они могут припомнить. Все дело
в процедуре камня, в том, что было до поры,
когда изгородь, определившая тоску
по матери, лепет-колыбели, молоку,
не рассекла все сущее на до и после,
о-образный рот и незакатную цезуру: слой первый и второй.
xviii.
Гипотеза моста и землемер, шаг и только шаг
слагают геометрии комнаты и сердца. Город
описан как единое, абстрактный организм.
С высоты птичьего полета. Как изъеденная молью аура.
Мост, как выяснится потом, это распря
между травой и живородящим прахом.
О тексте будет сказано поэтом: он —
пересекаемый жизнью коридор. В котором
поджидает нас слияние
цепей из слов, тоска рукопожатий и объятий.
xix.
Каменные глыбы, громоздящиеся храмами
с акустикой, поддерживающей шепота шуршание,
анатомию молитвы, где звуки образуют сеть,
дрожащей от смещений нёба, языка,
плиссирующихся складок. Нить, протянутая к ступеням свода
ото рта. Глыбы — страницы книги, где сказано.
Но сперва — собор, сообразно модели леса; ряды деревьев
склоняют ветви, сплетая колтуны. Где сказано,
что есть обитель Бога, что, бывает, слышно шелест рук
о дымоходах, ставнях, скатной крыше и тропинке без следов.
На обложке коллаж Сергея Хана
- Вокруг глаз, этих застывших точек с изменчивым блеском, он заставляет играть и натягиваться, до полного саморазоблачения, маску, в которой сливаются сложная архитектура и пружины, различимые под гладкой кожей (Поль Валери. Введение в систему Леонардо да Винчи, перевод В. М. Козового)
Добавить комментарий