Я представляю свои тексты в виде горсти огоньков (точек интенсификации производства значений), связанных бечёвкой структуры; эти светящиеся точки должны быть (и надеюсь, что и в самом деле являются) плотно пригнанными друг к другу, тереться друг о друга краями, стёсываться, сплавляться, или, наоборот, раскалываться и рассыпаться песком — мне хочется культивировать внутри текста бурное, возможно, пугающее движение (бугры, вздутия, шевеления). Свою стратегию письма я вижу как акселерацию воображения, мутаген выдумки, который на отдельных дистанциях может сближаться с фэнтези, weird’ом, «магическим реализмом» или эклектикой сетевого фольклора; это на треть «варварский язык» и подновление речи, наполовину — интеллектуальное упражнение, на целую долю — эскапистский порыв («чунибё» — «синдром восьмиклассни:цы»), на семь десятых — попытка играть в дурака топографическими картами, на пи тринадцатых — руководство по взятию власти.
Максим Дрёмов
гроза в день рожденья
под вечер совсем уж запали черепа пыльных крон
и синюшное лето наконец-то вводит катетер грозы:
в стреловидной крови вымочены открытки, конверты
с баблом, молниями подвязывают праздничную фольгу,
зелёные призраки мусолят тромбоны, алые спрайты
надрываются, втаскивая на горбах огромную тубу —
хэппи бёздэй, слякоть, хэппи бёздэй, потоп, хэппи
бёздэй, ящерицыны жабо заклинивших зонтов,
и вам, встрявшие в пробках таксисты, и вашему
«хит эфэму», внезапно транслирующему брачный
крик мелюзин и ворчание саламандр, и вам, озада-
ченные псы-передвижники, и вам, кошки-номадки,
и тебе, что-то чёрное над сыпкой брежневкой, и тебе,
что-то голубое в подъязычной складке у грома…
кто-то лезет, дрожа, под грибок песочницы… ярость
юга, поддёвка севера, вам привет, с днём рожденья меня;
ведь больше жизни я люблю — электрошок,
ведь больше смерти я люблю — вымокать.
гроза в детстве
в детстве стеклопакет толще,
сапоги резиновей — чтоб не
было страшно, когда гроза
ворочается в своём стойле,
скипетр-фульгурит, распахнув
плащик, кажет сквозь кусты;
насекомые от грозы надевают
доспехи: светляк-цеппелин по-
плёвывает на клоповьи трактора,
черви размером с драконов из
страшной книжки, книжки — с
дворец пионеров, а тот — с була-
вочную головку, щёлкнешь — и в
лужу стряхнёшь… во рту воронки —
молния — лягушачий язык, липнет
к соседским мальчишкам, слюн-
ные железы — как надувные мат-
расы, и вот — дождь из яблочных
огрызков, дождь из катушек, рань-
ше живших в коробке из-под печень-
я, дождь из пластырей, дождь из
резиновых уточек, дождь из сеговс-
ких пикселей, дождь из покрышеч-
ных лебедей, дождь из трусов-парусов,
и в рванине дачной, получёрная от
земли, луна-факирша мостится в
послезакатном гамаке самопальном,
цокает языком, испытующе таращит-
ся: она что-то знает, но делает вид, что нет,
да, она не такая, как прочие взрослые.
гроза в гербарии
рассосанными конфетами гроза покоится
меж волшебных уже-не-живых картинок
и жуёт самых смелых, самых борзых слю-
няво целует, щёлкает по носу самых диких;
географически невозможная гоп-компания:
мелколепестник канадский, горец птичий,
уруть водная, бескильница, трава пампас-
ная и простая трава, по науке зовущаяся
полевицей, астрагал крупнорогий, астрагал
серповидный, астрагал влагалищный, астра-
гал неожиданный или ложнотатарский, астра-
гал замечательно-чашечковый, астрагал хо-
лодный и прочие — все трепещут, вжавшись
в альбомную страничку, с падучим огнём и
летучей водою в зубах, а когда распогодится —
выйдут из школьной поделки невиданные цветы:
громоцвет высочайший, лекарственный радужник,
динамитница семилучевая, луннолистник под-
могильный, зумерско́е просо, схрон-трава, аир
разрывной, борщевик делёза, ментовская слепота;
красивые, как радиация, как новый пенал, как
пощёчина, как зев муравьиного льва, как свисток,
как порез от бритья на лобке, как аниматроник,
как лукошко, как сестринство, как ёб-твою-мать,
в палисадниках разместятся по билету на squat
the world эти травы-химеры — и не пикнет отныне
ни один сорняк, ошалевший от водопоя, «ах, какая
была держава у нас в ночь кровосбора, в предгрозье!».
гроза в полдень
всем, в чьём имени есть двойная «а»
это не дело, когда воздух вял и ватен,
как двойная «а» в слове «апатия»,
и обморок соломинкой рассасывает
лёд — то ли дело ошкуренный фрукт
молнии, поданный к полднику, или
гроза, например, над столицей тубер-
кулёза, где мы заряжали ранний мер-
кьюри рэв и с серпантина съезжали
в пропасть, или не съезжали, а в свер-
кающей тачке летели над морем-бырлом
под флагом пиратским… или просто —
вили гнёзда на самых высоких скалах,
а с них — подкрашивали губы грозе —
седой, чавкающей, в кровавом пуху —
как двойная «а» в слове «ангелофагия»…
а потом всё кончалось — и мы пили шам-
пунь, или чистый сироп, или вовсе не пили,
а лежали кишками к солнцу как антигерои
асфальта — на зависть червям бесполым
под мурлыканье привидений атмосферы.
гроза в полночь
может, совсем несильная, может,
нестрашная, но она очень старает-
ся: на кондёры, свесив ножки, усе-
лись скелеты с глазами-подсолну-
хами и горланят серенады для
мокрых бессонных ежей, гроза —
хозяйка тусэ, гранж-бэнд цикад
сослан в отпуск, угостись полста-
канчиком полуночи, прохожий с
лицом как номэн! июль отмудохан-
ный без чулок блюёт в ливнёвку,
с клоунским носом, сдвинутым
на манер третьего глаза: в полночь
погода становится политикой — и
не зря ты прогулялся здесь босиком
по губастым лунным отражениям,
где ж ещё тебе влаги со лбов лихо-
радочных эриний нальют задарма?
гроза в шкафу
только для тех, кто жить не может без закрытых
пространств, приисков одиночества, рудников
молчания — вроде пустеющей вечерами халабу-
ды, где после футбола режутся в дурака, учитель-
ского туалета, куда вход воспрещён, кабинки для
голосований, ночного трамвая, камеры-одиночки,
банковской ячейки, капсулы для эвтаназии,
только для вас эксклюзивный продукт — гроза в
шкафу: встроенная тучка под сводами неношенных
платьев, грязи по щиколотку на обувной полке, мол-
ния раз в двадцать девять секунд — чтоб понять, что
мокрые волосы застелили глаза, холодок по спине,
дрожь от грома, щёк красноту от мокрой футболки —
гарантируем, зонтики, плащи, капюшоны в комплект
не входят; включишь такую — и сидишь под гармонь
заунывную (как отключить музыку — чёрт разберёт),
ломится что-то наружу, дверцу шатает, и облачная рвота
будто давно учинила потоп на весь коридор — и в
бумажных корабликах сплавляются электрические
дьяволята… а выходишь — так в квартире и нет никого,
с зеркала пыль сдуваешь — и обсыхаешь, придурок.
гроза в последний раз
гроза, ты убила и похоронила меня, а я до сих
пор храню твои детские фото в олдовых оваль-
ных рамочках… рот на замок — о такой любви
не сплетничают, о такой ярости не треплются —
подзвёздные стрелы ударяются в тонкий мениск
райончика-на-холме, горгульи водосточные в зу-
бах ковыряются флейтами, под покровами пьян-
ки небесной бродит медиум слабоумный босиком…
ему луняне шлют эйрдропом фото лужи до самых
бёдер близ залива радуги на базальтовых всхолмь-
ях, из страны чудес стримит чеширский котяра, на
молнии крутящийся как на пилоне и раздевающий-
ся до одной улыбки… возле рабицы школьной чуть
машина не сбила, а ему невдомёк — надо сверить-
ся с покедексом, звякнуть на криптон, спросить,
как дела; долганув у девочки незнакомой зонт,
он три раза тычет в небесный гвоздик — и пока
здесь владычествует катастрофа, лязгая цепками
метеосводок, луна, вода, трава маленькими сэмп-
лами уложены в спичечные коробки: всё на своих
местах, режут гараж напополам — ну и пусть; гроза
в фиолетовой пижаме (фиолетовый — новый чёрный)
лущит нас обоих как семечки, а нам только в кайф,
каждый раз как на праздник, каждый раз как в последний.
На обложке: «Flash Flash Lightning Thunderstorm» by Adrian Senn
Лицензия: CC BY-NC-SA 2.0
Добавить комментарий