Эссе Александра Уланова о художницах Маргарет Макдональд Макинтош и Фрэнсис Макдональд Макнейр.
Гипс с клеем, дерево, мешковина, холст, бечевка, стеклянные бусины, нитки, перламутр, олово. Сестры часто не могли вспомнить, кто из них что сделал в картине. Да и муж Маргарет, архитектор и дизайнер Чарльз Ренни Макинтош, говорил, что в его работе ее доля — половина, если не три четверти. Хозяйки угольной горы — за отцом, горным инженером, который явно не только с расчетами и планами, но и подъемник мог отремонтировать, и в шахту спуститься.
Линия, не распадающаяся на штрихи, металлически выверенная, ведет себя по неровной поверхности с упорством пружины. Геометрия, которая не выпрямляет природу, а делает ее еще более упругой. Картина часто разделена линиями, как витраж. Человек в эллипсах и кривых, пересечениях окружностей, орбитах планет и комет, лепестков и драгоценных камней. Лицо — центр притяжения. В вертикалях стеблей или дождя при солнце. Модерн при отказе переходить в хаос бессознательного.
Отказ ловить иллюзию жизни занудством случайных деталей — жизнь не в них. Отказ создавать иллюзию глубины. Глубина не в расчете линий перспективы, а в настроении. И картина может тянуться к смотрящему — и одновременно оставлять за собой пространство неизвестного, потенциального. Это подхватит Климт (не с византийских икон, потому что потустороннее — тоже человек, пока и всегда неясный), но его плоскости полны золота. А здесь — часто гипс, становящийся чистым листом, туманом или старым серебром. Золото — редко, и оно скорее сходит на одежду с лиц. Или оно — свет сквозь листья, или — пыльца сережек ивы.
Люди — контуры и прозрачные тени (критика говорила о “школе призраков”). Чаще девушки — потому, что они более плавны и переменны? более призрачны? Мир неяркий и упругий. Лунный свет прочен. Грусть и сосредоточенность, встречающие безнадежность. Те, кто бродит в роще ив, в их печали, но с белыми розами в руках, красными в волосах. Но розы — часто розы пустыни, из кристаллов кальцита. Или друзы кристаллов аметиста.
Монументальная тяжесть одежд (социального? ритуального?), торжественная медленность раковин улиток — и ломкая хрупкость тела без них, почти перешедшего в стремление, выходящего из вихря цветов. Из одежд часто появляются лишь лицо и ладони. Что смотрит и целует, гладит и делает. Бутоны лиц. Лица — гладь белой воды между штрихами вышивки. Лица — луны между звезд цветов. Острова тепла среди снежных яблок.
Снег — медленный танец девушек-призраков, они обнажены, но им не холодно. А под ним растут зимние белые цветы. Неровности гипса превращаются в блеск чеканки по металлу. Цветное стекло входит одной из красок. Картина? рельеф? так ли важно? поверхность, ждущая прикосновения? Выходит из привычного взаимодействие цветов: белые круги, пересекаясь, создают зеленый или темно-красный. Много горизонтальных ритмов. Полет (не взлет), течение (не углубление).
На постель склоняют покой те, кто закрыл глаза — а стерегут древнеегипетские глаза, ушедшие с лиц. Лица встречаются с лепестками так, что в картину включены и запахи. У запахов свет — красный, синий, белый. У смерти свой аромат, в дар ей слагают цветы в ритме древнеегипетских плакальщиц. Умершие — уснувшие, те, кто их провожает — ненамного более бодрствующие. Дети ненамного моложе матерей.
Странные плоды, гигантские семена (не только картины, но и точные рисунки для ботанических атласов). Ритм человеческих фигур един с ритмом природы — но люди не теряют свою отдельность и свои чувства (например, грусть среди радости лепестков). Вместе и отдельно — вот решение?
Бердсли, от карикатуры пришедший к цвету и печальной улыбке. Фигуры японских гравюр — с европейской самостоятельностью и непокорностью. Ирония, впрочем, не оставлена. Едкие лица девушек. Иронично торжественные ангелочки. Дети — часто гомункулы в колбах лепестков.
Две девушки могут быть в общем коконе одежды и вихря, спокойствия и сна. Белая роза стоит прямо, алая склоняется к ней. Майская королева раздвоена. Черный зимний терновник. Путь жизни — между опущенных рук и поднятых лиц. Часто цвета поздней осени — тонкий снег, выцветшая солома, замерзшие цветы. Бабочки — белые или бледно-голубые. Лето тоже в тумане — и в сочной траве.
Обе рисовали спящих. Но у Маргарет фигура растворяется среди роз и сине-зеленой воды, у Фрэнсис спящие быстро плывут, волосы и руки стелются за ними.
Абажур, сделанный Маргарет, создает спирали и сетки теней. Если реклама — чайного и кофейного. Она не подписывала свои работы.
У Фрэнсис фигуры более угловатые, до древнеегипетской обугленности, более обнаженные, с подростковой безоглядностью, вызывающей хрупкостью свободы. Больше яркости. И одновременно призрачности. Призрачные корабли на рассвете. Выбор — обняться в цветочном вихре. Выбор — не вступать в него, сохраняя тонкость отдельности. Благоразумие одето. Желание обнажено, как тишина. Люди — ломкие льдинки. Друзья бабочек и пчел. Девушка посылает к другим белых ласточек — или насылает их? Обнаженным спокойно среди камней древней башни. Ссохшаяся злость пусть остается под улыбками созревших плодов кувшинок. Рыжие волосы ветер относит назад, против ветра летят черные птицы. Младшая умерла первой.
Не укрываться — да и не укрыться. Чарльза Ренни арестовывали как германского шпиона — из-за переписки с германскими художниками. Когда одна публика захочет классической устойчивости, а другая сюрреалистического безумия — хуже для обеих.
Целоваться — выйти из ограды, сквозь которую никакой ветер (но выше целующихся — плывущая в ветрах). Ждать — сойти с корабля, несущего всех вместе (но с него сошли и плывущая в море, и летящая над ним). Решившиеся идти — всегда тайна (и прозрачно цветущий сад). Во всяком пути есть смотрящие, но не решающие присоединиться — и есть идущая, но обернувшаяся назад.
Длинные волосы девушки, не теряя роста из ее головы, возвращаются к ней тропинкой.
Мира фей, конечно, нет. Но не становятся ли феями те, кто его создают?
На обложке панно Маргарет Макдональд Макинтош, фото Андрея Орехова
Добавить комментарий