Отрывок из книги «Муаллим. Беседы с Шамшадом Абдуллаевым». — Алматы: UGAR.kz, 2025. — 46 с.
Беседы собраны и расшифрованы Рамилем Ниязовым-Адылджяном
По сути, какая разница: восточный или западный поэт, западный нигилизм или восточный мистицизм? — когда‑то я уже написал, что это на самом деле не что иное, как терминологический шантаж или лингвистический трюк.
Когда мой друг Женя Олевский перевёл китайские вариации Эзры Паунда (блестяще перевёл, прочтите в интернете), перевёл его «Речную песнь», то я буквально почувствовал физически — а это очень важно, — что между Западом и Востоком никакой разницы нет, потому что их питает один и тот же мираж запредельного безмолвия. Причём эта фраза — она буквально была, как бы сказать… мне наговóрено, что ли, извне. Можно было бы её не искать, а так и есть, — поэтому, когда вы изучаете восточную или западную поэзию, не ищите между ними различия.
Ищите, наоборот, некую первооснову. Она заключается в следующем; что, мне кажется, применительно к Меджнуну […] Кто такой Меджнун? Надо знать только эту сущность, эту сердцевину восточной поэзии, чтобы больше к ней не возвращаться. Все бейты, все арузы, метрические, так сказать, деления (на долгие и краткие слоги) — они интересны технически, вербально, музыкально и в плане темпоритмического транса, но в основном они одинаковые. Сущность заключается в следующем: Меджнун — влюблён. Это тот, кто влюблён, и любовь его делает сумасшедшим, превращает в одержимого. Это не просто эффект даймонизации, это сама природа вещей: если нет любви, то нет ничего. Меджнун тот, кто понял эту сущность, и он именно этим отличается от остальных людей, поэтому он пытается внушить своё безумие другим людям, менее безумным. В чём сущность его любви? Он любит несуществующее и таким образом пытается реабилитировать несуществующее.
Это основной принцип поэзии: он любит несуществующее, не реальность, а бесплотность или призрачность этой реальности. Он любит не Лейли, а то, что скрыло Лейли. Эту силу, которая скрыла Лейли, то есть небытие: он влюблён в смерть, в инаковость мира, в инобытие. В противном случае это было бы неинтересно, тогда это не поэзия. Ну и что, что какой‑то там Меджнун полюбил Лейли. Да, Восток открыл Западу глаза на любовь как возможность смерти, то есть до, допустим, арабской мистической поэзии Запад, в том числе и Данте, и все трубадуры, не знали любви как смерти, образа любви как смерти. Потом приходят Лауры Петрарки, и эта любовь — это влияние Востока как будто бы. На самом деле, мне кажется, античность знала; хотя и говорят: она не знала такой любви, которая тебя убивает, и любви, когда ты хочешь быть убитым той силой, которую любишь. Мне кажется, это всё было, это есть даже в первобытной поэзии, это есть в «Гильгамеше», по сути, этому посвящено всё. Всё, что связано со словесностью, с литературой.
Меджнун приходит в дом Лейли, и он не может войти: там всё открыто, двери открыты, калитка открыта, окна распахнуты. «Входи», «Не могу, не могу войти», — он не может войти в этот дом, хотя Лейли его ждёт. Она в доме, она стоит у входной двери, она стоит у окна, и она его зовёт, и её манящая фигура видна Меджнуну, но он не входит в этот дом, он плачет и уходит в пустыню, где чудесным образом встречает лекарей и спрашивает, есть ли панацея от этой болезни, и они говорят, что нет, от этой болезни нет лекарств, тебе предстоит исчезнуть, умереть, — и он счастлив.
Когда к нему приходит Лейли, он ей говорит: «Уйди, ты мешаешь мне думать о Лейли», хотя он любит её. Позитивистское сознание не приняло бы такого восприятия мира, и не поняло бы: что это значит? На самом деле он не хочет её видеть, он не хочет её, хотя он любит её, но любит не Лейли, а смерть — саму сущность смерти, которая флюидно воздействует на него, и задача посредника, свидетеля в том‑то и заключается, чтобы передать эту флюидность через слово, через логос, через стихотворную вещественность и так далее.
На обложке: «Mural abstracts» by Alfred Hermida
Лицензия: CC BY-NC-SA 2.0
Добавить комментарий