Стихотворение, как любое художественное письмо, имеет дело с реальным, и потому не исчерпывается ни так называемым субъективным опытом восприятия автора/читателя и составляющими его образами, ни чисто языковыми элементами, из которых строится текст. За неимением лучшего слова я называю этот реальный элемент стихотворения «мыслью», но так, как если бы это слово было очищено от всех субъективистских интерпретаций, но означало бы нечто, разворачивающееся по ту сторону личного.
Письмо — дело скромное и ограниченное: оно имеет дело с этим человеком, этим опытом, этим языком, этим весьма ограниченным набором слов. Не более того — но и не менее, поскольку в своей конечности оно должно претендовать на то, чего ещё не было, но что становится, и становится, в пределе, для каждого и каждой, — то есть на выходящее за пределы всякой конечности. Это большая гордыня.
Мысль сообщаема и объективна, поскольку безлична. В этом смысле стихотворение, какие бы взгляды ни декларировал автор или текст, — это общее дело, оно коммунально и коммунистично. Но это общее возможно лишь как одиночное: только из этого декабрьского вечера, этого влечения к этому человеку, этого странного оборота речи рождается реальное мысли, поистине безличное, то есть разделенное каждым.
Яна Маркова
* * *
Зелёный лишайник, неуместная
тень поребриков и ступенек,
отделившаяся от света и безразличная к свету.
Белая кошка хмурится
от холода, медленно подбирая себя под себя
на гофрированной металлической крыше,
каждое сокращение маленькой мышцы
под грязноватым мехом —
не боль, а лёгкая непереносимость погоды.
Голубь под аркой: к нам редкий гость.
Ворона на сосне: раскол между внешним и внутренним.
Покосившийся столб у дороги.
Одно из двух, или мир —
это крик и фонтан цветов, или он пуст
и бесчеловечен. Но всё ровно наоборот.
Отпечаток ладони на стене переулка,
след яростного покоя, благородного бешенства
в сердце атома.
Собака с клипсой на ухе встала, задумалась рядом,
возвысила голос. Она одинока?
Она просто хочет
как в детстве, жевать листья
с кустов барбариса, бусины сахара доставать
из нежных цветочков крапивы.
* * *
розовоперстый аист вылетает на юг
на часах около шести
незнакомцы на фоне реки обозначены
кисточкой из верблюжьей шерсти
друзья случайные все, сколько выпало
разбились по двое, разошлись по углам
выживут те, кто выучатся из жизни
те, кто не выживают, перебираются севернее
что три тысячи миль для птицы пэн?
весь наш спешный отъезд уместится
между парой взмахов ее крыла
а и ей дозволяется раз в шесть лун
на чьем-то заброшенном чердаке
голову опустив забыться
комната золотой полутьмы
в синих слезах гостиной
я сплю на полу под шепот
высыхающей аглаонемы
* * *
кто водится в тихой воде
кто устроил жилище в крыльях воронки
чей глас единоголосый и тонкий
над всеми частями тянут как парус
едва я пытаюсь
о чем-то таком сказать меня клонит в сон
или некий поезд пересекает одновременно каждый район
или память в беспамятстве вспоминает из мортона фелдмана
и мы утонули в снегу
или я просто так долго плачу что не могу
переключиться на голос
и лучше не задавать вопросов
иначе нас отследят по камерам и заставят перед кем-нибудь извиняться
* * *
из окна три фигуры
прикованы к блику на плитке
зреет золото, кто-то срывает плод
кто-то моет синие чаши сырыми руками
из всего выбирать
не приходится, только смотреть
ни на шаг позади
в лицо звенящего овода
только застирывать кровь
задубевшую форму белья распрямлять
незнакомые звуки гортанью ловить
и крылышку тонкому таять на языке
как в мазуте янтарной бусинке
* * *
Скажем, я —
бегущая строка, этого
не говорил никто, но
обесцвеченный снимок
распущенной изнутри
камеры мира
ты не вынесешь, как из
пепла ладонь сухую,
кожу из воска,
железо из тени; я не
помню, где поворачивать,
но доверяюсь карте,
скажем, но этого не
говорил никто, и услышать
только по радио можно
в чужедальней квартире —
серого пламени запах
чувствуешь? Это,
если расслабить глаза,
если ты меня не запомнишь,
расположение не
сохранилось, а также курсив
на святом фасаде —
мы имеем дело с реальными
вещами, так что будь
осторожнее при переходе
жёлоба и постарайся
понять всё про сюрреализм,
и что тире после смерти
если не ставить,
она как бы не обязательна,
хотя и возможна под
соответствующими звёздами.
* * *
как глаза, не способные задержаться
задевая краем дыру в одежде
со строки на строку невольно перебегают
с поводов на предлоги
надо было запомнить лучше, теперь неважно
слишком много намотано на катушку
засвеченного, без сновидений
без оснований
поставить бы прямо, но ножки уже не держат
словом не нож, не режет
больше неловкий шорох
бесконечная репетиция усталого силуэта
скоро верно повторять вариации тем же
но другими глядя в лицо серьезно
обходя молчанием осторожным
уголки и снимки
Ода цвету
1.
Синяк под солнцем, набухший снегом.
В колодец сердца льется черный отвар
смертоносной зари, вздернутый белый
флаг выносят из лазарета. Землистый
контур лица навсегда уже опостылел
и выцвел. Сухая жердь припорошена,
и что было, до того прошло,
как кому-нибудь вспомнилось.
Ну а после? Мы выставляем цену.
2.
О чём ты думаешь? — Я думаю только о черном цвете,
о коридорах, где ноги проносят в мгновение ока
за поворотом ключа и вспышкой фонарика
без остановок на шаг, без потрясающих
землю толчков гравитации, и капли
света соскальзывают по стене
непрерывно, на пленке
их ничто не удержит,
но не скроет их
черный
цвет, о котором раздумывает всякий час, особенно
за час до будильника, когда рыбацкий крючок
подсаживается на лёгкое, и к потолку
поднимается тень распростёртая
в самых своих сокровенных
одеждах и пятнах от соли
со дна глаз, и неважно,
чьих, если в центре
всегда остаётся
черный
зрачок, из которого мчится собака как брошенный
камень, ребрами пересчитывая коленца темной
молнии, в молоко улетевшей из вспененного
источника мысли, и ласточка-воронок
касается устья краешком крыла
и падает, бьется в тенетах
горькой травы у
черной
заводи, куда не завести, а иначе не выйти, откуда
не перебежать, и если не уклонишься, то уже
не отвертишься, так бы и так, и куда там
в противном случае не повернуть,
где бы, безотносительно
отражений и взглядов
на природу и цвет
единственный
черный
3.
укутался сегодня свет
в последние обрывки
вчерашних начерно газет
в чистовике на парапет
вступает белизна
и самый тихий адмирал
на море черном утонул
но мира не узнал
недорого стоят слова
ушла из меня голова
* * *
я пропустила свою остановку
купчино — бесконечная
потому что кондукторша доебалась
до пьяного мужичка, похожего на отца
у него совсем не было денег
и даже слов в рукаве, только руки
и голова, где мелко тряслись
спрятанные глаза
я заплатила за него
кондукторша проворчала
а за окном стояла уже
неузнаваемая местность
бледная как спина
он так ничего и не выговорил
все постепенно забывалось
и только технический парк
с убегающего горизонта
тихо тянулся сухими корнями
к транспортному мосту
цвет был неотличим от белого
на карте эти места назывались развал-схождение
перегоны между станциями росли экспоненциально
как кольца мертвого дерева
меня не узнал никто
под снегом была только пыль
я опоздала на поминки, но привезла немного
в строгом кармане с окурками
* * *
Ничто ничего
не оправдывает. В музыкальной школе
подбираются к унисону несколько скрипок.
Сон в голове
утонул, не оставив следа на коже,
тёмным письмом маленькой птички скатился за шиворот
день, когда
шесть человек пострадали в случайном
обстреле судьбы, и высокие своды кафедральной базилики
дрогнули, но
как всегда устояли. Больше всего
они ненавидели собственные попытки быть добрыми и
узкие окна
своей частной жизни, откуда
так хорошо было видно нетающий снег на вершинах —
в том гнезде
теперь вьют ткани чёрные пауки
и привидения, или просто котёл отопления включается сам собой.
Сострадание
подобно руке, что не просыпаясь
тянется, чтобы перевернуть подушку холодной поверхностью
вверх. Красота
подобна толчку изнутри,
как когда садишься не глядя, а стул передвинули.
На обложке: коллаж Сергея Хана
Добавить комментарий