Рецензия на книгу Галины Ермошиной «Двоеточие» — М.: Новое литературное обозрение, 2024. — (Серия «Новая поэзия»).
Для более интенсивного прочтения книги стихов важно найти уникальное место и время. Читать стихи из «Двоеточия» Галины Ермошиной хочется ближе к полуночи под светом ночника, в немом окружении других книг, читать про себя и всего одно-два стихотворения за раз. А после закрыть глаза и смотреть, как на обратной стороне век расходятся свето-теневые тропы, которые под воздействием воображения начинают превращаться в написанные и ненаписанные образы. Так стихотворение перестаёт быть центром внимания и становится окном в разные пространства. «Алефом» Хорхе Луиса Борхеса.
«Алеф» — «одна из точек в пространстве, в который собраны все прочие точки» (Борхес «Алеф» в переводе Е. Лысенко) упоминается в стихах Галины Ермошиной: «Но не спрашивай у хозяина Алефа, что за мир лежит в ящике его стола — этот город и этот день — случайность и моментальность точки посреди предложения» («В этом месте…»); «алеф сквозь алфавит» («[голем]»). С помощью этого образа можно попытаться интерпретировать название книги: точка-«алеф» даёт доступ во все точки и ракурсы пространства и времени. И, действительно, в стихах Ермошиной возникает Рим, Греция, Средневековье, «сегодня» и пр. Разные времена, культуры и предметы могут быть сплетены в рамках одного стихотворения: «А греки все думали, что умнее римлян, но на олимпе одни самаритяне, а все эти данте, лимфы и лимбы — с лавром оливки липкие лавки» («Греки назвали бы его свободой…»)
В «Алефе» Борхеса пространства не накладываются друг на друга, а организованы в упорядоченную вселенную. Художественный мир Галины Ермошиной будто бы выглядит иначе: «То, что существует сейчас, больше напоминает разного рода лабиринты, лес с системой расходящихся тропок, подземные железные дороги […] Нет ничего прочного и застывшего. Законченное и отделанное собирается только для того, чтобы тут же начать рассыпаться и быть собранным уже в другом порядке. Неизменное сохраняется только в памяти, граница между существующим и небывшим стирается […]» (из эссе «На периферии зрения и слова»).
В стихах «Двоеточия» смешиваются явные и скрытые пространства:
В этом письме полно пространства, и ты начинаешь вписывать туда недостающие, как тебе кажется, слова и смыслы. Деление на ты и я, тебе и мне, все равно не выходит поровну, четное и нечетное заблудилось в ваших головах, скажи ей, что можно уже смотреть неправильно — так, как никто не знает. Девять птиц у тебя, паутина.
Кленовый сироп, вечер чайного цвета и такой же крепкий. Ты уходишь смотреть развалины, руины, древние обломки и вполне свежие надписи на них. Она уходит писать тебе по воде, её надписи будут древнее, когда ты их обнаружишь, вернувшись.
В этом произведении пустота белого листа, заполняемая «делениями» (знак деления тоже двоеточие), сопротивляется анализу и порядку: математика и ум блуждают в головах, желая выйти за рациональные пределы («смотреть неправильно»). Субъектом первого абзаца может быть и нарекающий имена Адам, и исследователь, и поэт, стремящийся познать мир через слова. А иллюстрацией «неправильного» смотрения является фраза «девять птиц у тебя, паутина», ведь нет ни паука, ни взмаха крыльев. Возможно, птицы — образ реальных пернатых, сидящих на проводах, а может, детский способ обучения делению с остатком, но, на мой взгляд, автор изображает захваченное знаками языка пустое пространство: девятью птицами могут быть стоящие в двух первых предложениях абзаца девять запятых, чья функция — разделение. В второй части произведения возникают более определенные (разделенные) пространства: «кленовый сироп» — настоящие клёны, как и вечер, находятся в состоянии текучего становления; под образом «развалин», возможно, скрывается литература, что обновляется «недостающими словами и смыслами». Героиня выбирает другой путь: писать (вилами) по воде, т. е. на невозможном, сомнительном, «неправильном» языке, на котором начертано всё вокруг.
Все произведения в книге рассыпаются в восприятии на ассоциации и интерпретации, не теряя своей неизменности. Читатель блуждает по лабиринту или паутине-«кружеву» внутри стихотворения, не находя центра и явной точки опоры, ведь «самое неизменное и прочное в этом пространстве может оказаться миражом или песочным замком» (из эссе). Остаётся только сплетать сети возможностей. Всё это скорее тень идеи Борхеса.
Если внимательно рассмотреть стихотворение «В этом месте его построили…», где впервые упоминается «Алеф», можно увидеть тень этого образа: «Но умолчание не прошло ему даром, так медленно он выращивал в лабиринте шестиугольные комнаты». «Шестиугольная комната» отсылает к устройству «Вавилонской библиотеки» (из одноимённого рассказа Борхеса), чьи галереи состоят из шестигранников. В книгах этой текстовой «вселенной» даны все возможные комбинации 25 букв («лабиринт букв» у Борхеса), делающие большинство томов непрочитываемым хаосом. В этой бесконечной библиотеке собраны все тексты мира, но для того, чтобы отыскать хотя бы одну осмысленную строчку, нужны годы странствий.
Странствие, путь — главный мотив в книге Ермошиной, воплощенный в образе Одиссея, «поводыря», лабиринта и в идее «путешествие доступно только взгляду». Множество перечислений и сочетаний предметов и мест в стихотворениях создаёт ощущение непрерывного движения без доступных человеку (исследователю) ориентиров и карт, потому что «указатели, подобно флюгерам, откликаются только на сообщения ветра и водяных потоков» (из эссе). Путь не является маршрутом, потому что нет начальной и завершающей точки, ведь найденное нечто может иметь значение (стать точкой) в данный момент, а в следующее мгновение уступить место другой частице окружающего. Внимание к явлениям мира отличает стихи Ермошиной от «Вавилонской библиотеки», что основана на языковой комбинаторике, игнорирующей вещи, чувства и пространства.
«Неправильность» взгляда («можно смотреть неправильно») и языка автора состоит в том, что в её поэзии могут сочетаться противоречивые (разные) возможности: вселенная «Алефа» не похожа на вселенную «Вавилонской библиотеки», однако в стихах возможен их синтез, как и любого другого знания и заблуждения о Земле: «лабиринтом скорее дойдёшь через гладкую плоскую землю, тень круга укатилась перед собой». Смысл этих синтезов, по-моему, в том, чтобы сделать поэзию похожей на окружающий мир с бесконечным количеством явлений, событий, разговоров, загадок, букв, оптик, ракурсов, случайностей.
«Двоеточие» как книга и как знак — перечисление всех возможных комбинаций «он и она», прошлого и настоящего, вещей, людей и языков, галактик и «оттенков крыльев бабочки», ответов и вопросов, «алефа» и «вавилонской библиотеки». Такая поэтическая стратегия отсылает нас непосредственно к реальности, децентрированной и хранящей в себе все тексты на Земле, написанные и ненаписанные.
На обложке: «2D Design Book» by Joshua Tabiti
Лицензия: CC BY 2.0
Добавить комментарий