Поэзия для меня – это, в первую очередь, практика внимательности, способ настройки взгляда: не механическое его скольжение, а замедление, всматривание, остранение в духе формальной школы. Письмо в этом смысле – процесс регистрирования, свидетельства, с минимальной – насколько это возможно – последующей художественной обработкой. Наверное, это хорошо видно на примере подборки ниже, входящей в более широкий проект письма о Петербурге: это тексты, которые возникают в силовом поле, в натяжении между городской средой, психической реальностью – и реальностью искусства, культуры в широком смысле слова. В какой-то момент эти пространства сопрягаются, что-то между ними начинает искрить: какой-то дополнительный смысл, электричество. Кажется, что этот диалог усиливает практика встраивания текстов в ландшафт города, их непредсказуемая потом жизнь.
Тогда моя роль как автора здесь – просто наблюдать и придавать наблюдениям форму: смотреть, как это выглядит, слушать, как звучит, стараясь при этом не навредить — и по возможности поддерживать себя в состоянии, в котором можно что-то видеть, чему-то удивляться.
Олеся Мамоник
***
ПАВЛОВСКИЙ ПАРК
I.
наступает аккуратная, сдержанная северная осень – такая невнятная для приезжих и такая созвучная для горожан.
с ветвей слетают зеленые и коричневые листья, рубцов не остается. они не горят красным, желтым, оранжевым — просто жизнь, произносимая негромко, написанная мелким шрифтом, как все самое существенное.
скоро уймутся муравьи, спрячутся в своих вавилонских городках, как запятые в тексте, — так ему и оставаться теперь в задумке, в неверной моей памяти, вместе с обрывками мыслей, полузабытыми стихотворениями, прочей бессвязной чепухой.
II.
лысуха в павловском пруду как определение мудрости, умения держаться на расстоянии от всего, что лишает равновесия, сбивает с ног. лысуха внимательно смотрит вокруг, затем медленно погружается в серую бархатную воду – и это все, что я знаю о красоте.
неприметная тропинка ведет куда-то вглубь леса, и там — запах горькой земли, сырости и распада; холодок, отдающий судорогой где-то в области позвоночника. древесный сон, укрытый мягким светом. бродить по нему, обретать свое тихое поражение и думать о том, кто я теперь в этом лесу.
III.
из школьного сочинения: я хочу понять хоть кого-то в этом городе — и не могу.
***
ЛЕНФИЛЬМ
I.
во время фестиваля «послание к человеку» в городе становится особенно людно, в воздухе мерцают уголки сигарет и стихотворений. в «ленфильме» – ретроспектива михаила басова, его свободные движения, короткие замыкания, визуально-поэтические вспышки. после показа он делится тем, как вместе с женой натальей ждал ветра на побережье азовского моря шесть лет; такого ветра, чтобы случайная виниловая пластинка смогла повторить свой однажды увиденный ими путь, а он — снять об этом свой лучший фильм. так ожидание чуда становится рутиной – зрителей это почему-то вдохновляет.
потом — автоматическое письмо кленовых и дубовых листьев под ногами; то, как они гипнотически передвигаются, закручиваются у крыльца во что-то похожее на воронку или портал, затем распрямляются и двигаются изящно и ладно, подчиняясь незнакомой мне музыке. музыка покачивается, иногда прерывается, но не уходит насовсем.
II.
несвоевременно, на излете октября, пересаживать домашние растения: аккуратно отделять тонкие корни от старой земли – корни сопротивляются и землю не отдают – и погружать их в свежую, просторную почву. воздуха в ней так много, что приходится несильно ударять ладонями по стенкам пластмассовых горшков; земля уступает.
через три дня заметить, что белый декабрист – весь в бутонах.
III.
ей шестнадцать лет, и она говорит: если присмотреться, любовь – реально повсюду.
***
ЛЕТНИЙ САД
I.
ноябрь — и город, как фарфоровую куколку, одевают к празднику. на площадях вырастают ненастоящие деревья, неоновые звезды на их макушках заставляют щуриться, слепнуть, опускать глаза. под ногами из проломов бетонных плит растет мох, несмотря на холод и химические реагенты, напоминающие вблизи необработанный жемчуг.
с грохотом проезжает мусоровоз, с неба падает растерянный первый снег — что делает он здесь, в этой агрессивной городской среде, так непохожей на его сияющий сон?
робин киммерер говорит, что мох может застывать в анабиозе бесконечно долго, почти не существовать. потом, чтобы пробудиться, ему потребуется только одна дождинка — так он настаивает на жизни, или демиургия ничтожного, то есть упорство тихого, смиренного.
II.
в летнем саду ребенок трех или четырех лет розовыми от холода ладонями лепит снежки и запускает их в садовника. тот вовлекается в игру, его снежный комок выходит нарочно рыхлым и небольшим.
оба наполняются смехом, смерти нет.
III.
на перекрестке пестеля и моховой в десять часов утра колокольный звон раздается со всех сторон.
***
МОХОВАЯ УЛИЦА (2)
I.
недружелюбный петербургский двор в духе мстислава добужинского, с прямыми и глухими стенами, без окон. как рассыпанное электричество, переливается в нем небольшое озеро из стеклянных осколков; на мокром асфальте оно образует совершенную форму круга, как будто здесь разбился добрый ангел – наверное, подросток. прошла уже неделя, но никто не решается прикоснуться к тому, что от него осталось, все обходят это свечение стороной.
глядя на него, я вспоминаю темное сибирское пространство, как оно меня разрушало — и ту минуту рядом с тобой, в которой никогда не было стен или решеток, стихали голоса; она была вся белая.
II.
<…>
III.
кислый воздух бесснежного декабря – и чья-то бездонная копилка, пустая.
***
ЛИТЕЙНЫЙ ПРОСПЕКТ
I.
на литейном проспекте, возле сада фонтанного дома, исчезла скульптура кати березиной, одна из ранних: небольшое глиняное тело, сутулое, полуобнаженное, грустный мальчик. такие скульптуры можно обнаружить в трещинах и пустотах города; там, где фасады зданий не выдерживают, рвутся, появляется катин мальчик и как бы говорит: смотри, и я здесь, маленький и невечный, но тоже хороший.
сейчас его отсутствие возле сада скрывает снег; если его смахнуть, можно увидеть остатки застывшей глины, прикоснуться к сколам рукой. это тело должно было служить здесь заплаткой, восполнять пустоту – теперь она удвоилась. от этого чувства немного перехватывает дыхание, как будто на город надвигается бледно-голубая планета, но никакой планеты нет, как нет больше друга, обычно тоже задумчивого, в тумане; остается только эхо касания, необязательная мысль.
II.
в рождественский сочельник на входе в парк подключили два дополнительных дерева. запутываясь в порядках симулякров, блуждая, отыскивать точное слово или жест; думать о том, что вся жизнь, в общем, есть нехватка такого жеста, редкий его промельк: пусть сегодня это будут белые хризантемы и пирог с капустой, оставленные на могиле геннадия шпаликова, изюмка – единственная без косточки, или отомкни шкатулку, а в ней – небольшая задумчивая корова и ее луговая овсяница, вечнозеленая.
III.
или он говорит: есть темнота — и есть кое-что еще.
Послесловие
Это письмо о найденном посреди города, воздуха и себя – не настаивает, не призывает – просто даёт место, свободное для подключения к присутствующему между незаметным и обыденным – тому, что может проявляться от самого дыхания, взгляда, твоего простого наличествования здесь: на улице, в лесопарке, дома.
Аккуратное, выдержанное ощупывание поверх печали, растерянности, присущей беззащитному и живому, краткое, целомудренное прикосновение, во след которого вспомнить: «мы же беспомощны в самом деле, несведущи и ещё не знаем: что вокруг нас» (что равняется, может быть, вопросу – что нас может спасти; и будет ответом – сам этот взгляд, полуслучайно брошенный на происходящее рядом).
Вокруг этих обнаружений есть тихая пустость – не та страшная, что душит, оставаясь выемкой после пропажи важного, – а безобидная мягкая пустота выдоха-вдоха, когда оказываешься один посреди городского вечернего воздуха. Пустость высвобождения, твоей свободы для обнаружения этой тихой жизни, упорствующей как свет проталин, приходящий сон, мимо летящий городской звук. И предметы, появляющиеся здесь, зафиксированные моменты реальности и отдельно взятые слова прямой речи – будто случайно выпавшие из сна или далёкого воспоминания, – существуют просто, сами по себе, без ясной привязки, своим наличием словно являя ответ на незаданный, но исподтишка знакомый вопрос, быть может, всё о той же личной горести, незнании, смысле происходящего, или ненавязчиво предлагают игру: «рассмотри меня, распредели сам, к чему, о чём и зачем я»; загадочны и просты, эти краткие детали приближают к жизни: и не только коснулась она, но, гадая, уже коснулся её ты сам.
Задумчивая, как растерянный первый снег, не желающий оставлять и покорно украшающий собой всё, эта жизнь, которую ещё собирать, ощупывать взыскующим и открытым взглядом, – но она не приснилась: проявлена как незаметная красота, неброская, негромкая, самая близкая.
Степан Самарин,
поэт, прозаик, редактор
На обложке коллаж Сергея Хана (с использованием фотографий Олеси Мамоник)
Добавить комментарий