Моё стихотворение рождается из щемящей точки в затылке — маленького сгустка энергии, предшественника Большого взрыва. Я иду по словам как по заклинившей плёнке фильма, перебирая образы-кадры, которые лучше всего смогут передать то-чувство-на-задворках-сознания, что-то спящее, что-то не до конца выраженное.
Обычно я вижу довольно чёткий сюжет происходящего, мерцающие обрывки, чувствую всем телом кинестетику, её направление, но фокусировка в моих ещё не родившихся стихотворениях бродит, как блуждающий нерв, она неточна, словно глаза ранит от яркого света.
Метафоры приходят, будто они были созданы ещё на заре вселенной: у каждого образа, как у квантово запутанных частиц, есть своя пара (и пар этих бесконечное множество, но они неотделимы). И ещё говорят, что именно квантовая запутанность поможет нам освоить телепортацию — то же стихи и поэзия, и искусство вообще для меня — двери в другие потаённые миры, возможность «подселиться» в совсем другое сознание, притворившись наглым космическим автостопщиком.
Настя Верховенцева
* *
ты дышишь на середине
дыхания и никак не можешь
надышаться
у дола гор обступают ступни — горе-
долу — чертополоха, за которым несётся
клинок сбитой луны
синяки разбегаются по глазам
мельтешащей пылью, и забивается
проводник, твой друг,
твоё дрожащее лёгкое
сверкают блики, падающие
вместе с засыпающими стёклами
на колени, и дерево,
стоящее в самом центре
внимания, снимает с себя
временную шкуру, обрастая
хвостом рыбьим,
зажмуренным перламутром
* *
лысеет снег проходясь босыми ступнями
по стёклышкам глаз я обернусь
не хочу смотреть назад и обнаружу
стёртые суставы покосившегося
дома. Там, под землёй
кроты вытаскивают на свет
своих детей, и среди чёрных пятен
на солнце — множатся множатся
множатся их маленькие следы,
обрастая чешуёй, меркурьевым сплавом
Заходят руки большие под небесный подол,
лапают белые ноги,
и, слегка сотрясаясь,
ложатся грудью к груди на грудь и во мрак
грудами крупами пепла
* *
мы подносим жертву,
жертвой будет лежать
расцарапанный свет
на буграх, выбитых
плечах моря.
*
Сколько лет мы сверяем
уровни суши по приложенным
к горбам неба пальцам, но двери
не отворяются, люди
лакают обезумевшими глазницами
заколдованный ворот вод и ладонь,
сошедшую валунами крови,
прикладывают к камню у входа.
Сколько лет свет, искрящийся
своими зубьями, ранит, преследует
меня, переносясь
на чужих подошвах:
след-свет, выдохнутая
пороховница из лёгкого,
работающего как дыхание
расстроенного аккордеона.
Схватывает в груди — роды
я принимаю у неба, в щели
через побеги сосудистой сетки
отблесками сияет сбитый кинжал.
* *
В поле всходит,
запыхавшись, дождь.
И на спинах навозных жуков
груз грёз тёплых— сверкающих—
— сердцебиение —
я несу на ладонях как только что ро́жденную дочь
С неё море смоет кровь,
золотые волосы, в её
впалых грудях — выколотые раковины
И когда смотрит солнцу
впервые в рот,
она не в себя улыбается.
Выпадет снег, и ресницы
рассечёт гроза,
она поднимет глаза,
но за шторой вытряхнутого
ветра — горы пепла,
изгарь-агарь. И песок ложится силуэтами
втоптанных в стопы— в перепутанные стоны—
у моста лежащих, скованных.
Нам не унести отсюда ноги.
Сколько бы я тебя ни несла
Смехом твоим только полый бархан взбухает
На обложке: «Un point, c’est tout» by Andre Fromont
Лицензия: CC BY 4.0
Добавить комментарий