Совершившийся текст похож на брошенный жребий: он происходит почти сразу, как руки доходят до бумаги (тетрадка в сумке) или устройства. Я из тех, кто почти не вмешивается в самозарождающееся стихотворение. Это плоды бессознательного, которые я транслирую в том качестве и несовершенстве, которые соответствуют мне здесь и сейчас, снимок и срез: переживание времени последних лет как «в чем застану, в том и сужу», чувство, что никакого «потом» не существует, есть только степень нашей включенности в настоящее. Такой подход, думаю, впору авторам, склонным к внутреннему заболачиванию, застыванию (реакция «замри») и к болезни самокритики (самоклеветничества и саморазрушения).
Проживая текст и выпуская его на свободу, я одновременно вижу, создаю и описываю фрагмент своего внутреннего ландшафта, вытягиваю нечто из бесконечного пространства небытия и потенциальности. В этом смысле почти невозможна «работа» над текстом – скорее мыслима работа по налаживанию собственной экосистемы, по очищению себя как водоема, чтобы среда в нем располагала к жизни.
Пространство всеобщего письма необъятно, но задача всех и призыв к каждому – познай самого себя и стань тем, кто ты есть (не одно ли это) – не допускает отказа от пути.
Маргарита Голубева
НОВАЯ МУЗЫКА
К. А.
показалось, что собраны
в общий хор формы жизни,
слишком давно разошедшиеся волнами:
киты и кузнечики, лиственные деревья,
дельфины, змеи и разные птицы,
но как будто в пасмурный день
море тонет в молоке — в тумане,
и не совсем ясны источники
колебаний воздуха.
стрижи севера издают летний звук,
протяжный и резкий в начале,
черные искры с гаснущими хвостами,
сужающими слух вслед за собой.
в памяти что-то отчетливо, до крупиц цепко,
а оглянешься — растворено в морской пене,
только солнце высвечивает огненные блестки.
тело музыки проходит сквозь тело воды,
но воде так недостает кончиков пальцев ее ловить;
воде недостает глаз видеть ее образ;
вода только осязает ее тем же неясным чувством,
которое могло бы значить примерно:
‘я’ ‘живое’
‘это’ ‘меня’ ‘изменило’
вода смыкается по своему закону —
но уже не та, что прежде;
тело музыки проходит сквозь тело земли,
и земля колеблется,
тело музыки проходит сквозь тело огня,
и языки огня молча танцуют,
как клонимые травы,
тело музыки расходится по телу воздуха —
и проходит.
выпадает осадок на сети, решетки, пальцы —
за цветную память шума,
с тишиною рядом —
не абсолютной, но сколько-то мыслимой тишиной,
невидимый и соленый
на раковине ушной,
несознающей и вроде спящей, хотя бы и полумесяцем, полусном,
но уже иной.
27/VII-2025
***
недолго осталось,
есть еще неделя с небольшим,
лето не умрет раньше дня преображения,
но никто уже не идет купаться в карьер,
гладь неподвижна, на берегу никого,
только набирают высоту над головой
самолеты из аэропорта неподалеку —
настолько неподалеку —
подняв голову, сквозь очки можно сосчитать лампочки. семь.
я отбрасываю единственную тень на плешивую зелень.
а ростовая трава уже изнутри золотая,
закат дает мед на мед,
в нем светятся вместе солома и дикая облепиха,
докрасна раскрываются, не сгорая,
листья, прожилки и перепонки, клубки и складки.
тягучий свет, я не могу в нем пошевелиться,
как во сне, в намокшей одежде, в многослойном войлоке,
увязая, не узнавая легких рук, ни бывших сильными ног;
в несколько дней снова дождь на профсоюзной,
пару лет назад другой дождь, другой концерт,
другая певица — на каком языке она пела,
я так и не поняла. а спишь младенчески
потом, не болея, но крепко увязая среди кустарников и руин,
залитых тем же golden hour в мутных немытых стеклах,
полные аквариумы ветоши, отстойники времени —
там люди, много людей сидят на полу в коридорах
на лестницах все все в сером выцветшем горбятся
прячут лица вместо лиц тлеет немного свечения
подобие тела это объедок огарок души
— это опять я зашла
в зал ожидания мертвых и безымянных,
неназываемых,
еще не родившихся:
быстро вылетел сон о жизни —
и плоть была, но чем-то неясным,
и судьбы были чем-то неясным, несправделивым,
но сумели пронять, а всхлип звучит раньше, чем сообразишь;
каждый потерял всех, все потеряли каждого,
нечего терять, кроме своих цепей —
только пусть они упадут
подальше от тел.
вспоминай не хочу, или уже не идет
переменный ток неравнодушия по событиям прошлой жизни.
а иногда отрывая шаг от земли настолько свободно,
паря, не касаясь, но не летя.
трогать воздух над инструментом, именно так
приводимым в звучание. произносить мысленно и беззвучно
твое имя, серьезно, именно так: имя единственное,
принятое, как произвол, горящее изнутри
памятью? память живет на другом этаже.
горящее духом,
как спиртом — вне времени, цели и смысла.
песнь любви — это зернышко в питательном веществе мира,
слова, которые ничем
нельзя будет оправдать —
чем их оправдать, какой реальностью?
и не надо ничего оправдывать,
хорошо и так.
10/VIII, 26/IX 2025
ОКТЯБРЬ. НАБОР МАССЫ
осень уже откормила свиней Сатурна.
ягоды винограда вот-вот изнутри взорвутся.
смотришь — будто чувствуешь тонкую струйку на подбородке.
чтобы почувствовать вкус железа на кончике языка, ничего не надо,
укуси себя — в тебе есть всё, тем более капелька крови,
ты и есть твое яблоко древа познания.
есть значит быть. наслаждайся.
октябрь туго сдавливает пружину, чтобы наверняка.
восьмерка его делает всё, что на плоскости можно.
запекается корочка на котле рубедо.
всё уже было, и false beginner чувствует, что телу давно известно.
сам Самайн теперь просыпается в люльке
исполинской, как революционный крейсер.
чуешь, чем пахнет? сегодня бесплатный воздух.
сколько в тебя его влезет?
не перебери его, а то увидишь,
как разрежается мир.
и двери открыты, сон в руку, ворота настежь,
как связки во время пения или зевка.
будто мертвые вместе с нами
и тоже не понимают, что происходит.
будто одной промозглой осенней ночью
прожил он целый век, а с утра вернулся
из-за холмов без следа той жизни:
совсем молодое тело —
и живи теперь с этим, и начинай сначала.
4-5/X 2025
***
между сокольниками и шаболовкой
так-то пара часов ходьбы, смотря по погоде,
или пять лет —
белые лепестки людей, присутствие хрупкое и неверное —
верен себе цветок, верен себе снегопад.
москва — четырехмерный перекресток паутин,
где нарастают, как плесень, сырые воспоминания земли.
москва третья, товарная, пассажирская —
мириады районов родины, без счету на каждого.
созвездие молочных зубов
снится, как южная звезда
в открытом океане, сплюнутая в ладонь.
крошки хлеба смекалистого мальчика:
каким собой я был вчера.
я нарочно буду так настойчиво
повторять глупый неверный ответ,
чтобы того, кто слышит, самого осенило.
ширится эхо
от улицы матросская тишина до парка красная пресня.
закат над площадью трех вокзалов.
проходя мимо, поверни голову направо и вверх:
над ярославским сиренево-персиковое небо.
чтобы не слушать монотонный женский голос,
на одной струне, на одной ноте
повторяющий что-то, провожающий. заело пластинку.
письма мертвым выброси: это верная почта.
дефрагментация адресатов подвесила систему.
визуальную память глючит, чья это шутка, чей это подбородок,
чей это поезд под вечер подан пораньше —
мне так всё равно, что неудобно,
что как чужая куртка было тело,
но если выключить свет и танцевать,
это буду я.
я осталась, мне двадцать с чем-то там, и годы смертей
можно посмотреть по бумажке,
как даты месячных для врача,
всё хорошо, издеваешься что ли,
нельзя поделиться знанием огня, можно огнем,
а особенно перьями, они легче воздуха.
25/I-2026
***
К. А.
ты идешь по льду по памяти —
по льду по памяти:
от мартовского солнца
вспыхивает ледяная диорама озера
и сгорает со скоростью письма,
пожелтевшего от времени,
обугленного по краям.
по краям черные истонченные хлопья
бумаги. за догоревшей бумагой
и свернувшимся в черную точку воспоминанием
несгораемая память родства:
мир, смотрящий на нас изнутри
с точки зрения крови и молока.
язык, похожий на часть морской звезды.
после зимовки плачет земля,
это с нее сползает тяжесть сна,
и это самое приятное — первый раз пошевелиться
с желанием взлететь,
за секунду быв тяжелым, слабым и каменным.
посмотреть вверх и по сторонам,
где вразнобой покачиваются
под ветром пьяные деревья.
с точки зрения воды
небо начинается одновременно далеко вверху
и прямо здесь, на границе ее самой:
гладь к глади, хрусталик к хрусталику,
прозрачное к прозрачному —
и только пространство разбегается
в обе стороны от этой точки
до непроницаемости — световыми годами.
2/II-2026
***
Заповедная лесополоса,
где пружина предательства
найдена в траве, как ржавая деталь
непонятного механизма:
похоже на букву, но какую.
Какой стороной повернуть.
Многое стало не нужно и вынуто из (нас?).
Представь, что в музее быта
посетитель, не читая этикетки,
смотрит на орудие истязания
и говорит: «Красиво, а для чего это?»
Лес, где нормально волкам
и львам и ягнятам вольно.
У тебя внутри
больше нет соответствий
этих чувств,
но бледная тень лежит внутри,
как рубец на коже.
Тело знает само, как шевелиться,
стоит услышать первую ноту.
Эта Эвридика выбрала не помнить,
что случилось с ней.
Я выбираю помнить:
бледная тень — это нить,
и по ней придут другие.
В течение переходного периода
вы будете видеть ночью две луны,
днем — особенно яркий свет,
это нормально.
Во сне я видела две луны —
одна начала крутиться
и потом упала на землю,
но стала маленькой и не нанесла мне ущерба.
19/II-2026
***
темный чужой ушедший — чьи это имена
час от часу не легче и день ото дня
яблоко от яблони — это тоже про тяжесть
тоже про падать и пропадать
в темном чужом сплошном
снотворном слое
необъяснимо на пальцах
но напрямик например сбывается
но у них остается что-то кроме
и в этой разнице
новая жизнь для усталой крови
установи обновление набело,
но не как будто не было и не больно,
а только более правильно покажи
как темный чужой ушедший насквозь
остается здесь
и тяжесть сквозь нас несущее просто есть
27/II-2026
***
Ф. М.
Неземное солнце на неземном небе
ясно как день.
Каждый день — новый день творения, но без номера.
Вдоль будней течет и другая река и нет времени, ни рыдания;
слезится лед у ворот равноденствия,
светится мед равноденствия,
льется солнце, слезится луч.
Даже лучше, что золотая соль земли —
зола, пепел, солнечный ветер.
Солнцехранилища в колбах,
кулонах, упорном стекле.
Огонь пожил-погулял по лесу,
приручился, остался.
Лес стоит как спящие стоя;
покой — это тихая комната.
Крылатые книги не помнят,
кто их написал, и не откликаются,
когда автор зовет по имени.
Не оглядывайся. Не сегодня.
Снег — мука, белые мухи
над разлагающимся годом,
над временем. Счетчик сброшен.
Скоро как обычно
родится новая земля,
весна делает ровно это.
9/III-2026
***
после бури на берегу артефакты:
аквамарин, амброзия, амнезия.
здесь двое играли в шахматы –
‘когда’ против ‘если’. вообще не важно, кто выиграл.
названия условны, я их не видела и различаю
только по запаху, другие признаки безразличны.
зачастую прогноз, предзнание попадает в детали
до буквы, а по существу случается это –
дефолт гадального алфавита.
номер другого мира давно уже может содержать
не только цифры и нижние подчеркивания.
помнишь мем про египтян,
где глаз пишется после птички
только в определенных случаях.
так что я даже рада, что не могу
ни объяснить другим, ни вспомнить,
что я видела. мне нравится видеть,
что пододеяльники и простыни после стирки
трепещут, как мутно-белые, off-white анфилады,
и пелена лучей выходит
на поклон к наступающей ночи.
я съем этот цветущий огонь, он же не отравлен,
тем более что здесь нет выбора.
меня зовут «я никогда не»,
переведи меня на язык-утро,
где это звучит иначе.
16/IV-2026
На обложке: работа Сергея Хана
Добавить комментарий