«Стихотворения в подборке — из книги «Мария или, может быть, Анна», изданной в Literature Without Borders1 в 2026 году. Книга собрана из стихов последних лет. В ней, как и во всех книгах этого времени, заметны следы травмы. Их невозможно было избежать. Пусть остаются, как документ времени».
Лариса Йоонас
* * *
Звёздное небо над головой Джеймса Уэбба
отражено в его перепончатых крыльях.
Джеймс Уэбб видит небо во всяких невероятных ракурсах,
превращает ужас и хаос большого взрыва
в мириады сияющих праздничных гирлянд,
похожих на ночные города под крылом самолёта.
У Джеймса Уэбба невероятно много неба,
но совершенно никакой земли под ногами,
а у меня только одна земля, то и дело пожираемая пламенем,
и даже моя кофейная кружка каждое утро
похожа на маленький извергающийся вулкан.
* * *
Засыпание переход на другую сторону ночи
усталость как блаженство мешающее уснуть
что это за дорога которая брезжит сквозь веки
я уже не вижу своей улыбки мерцающей в темноте
вот мы летим расширяемся просачиваемся во вселенную
в щебетании сумеречного леса сокрытого за спиной
наши тела пульсируют в пустоте это неоновые гуппи
это выталкивающие пространство медузы
поднимающиеся всё выше к едва уловимому свету
колышущиеся каждым биением сердца
улетающие в неизвестность щебет улыбку клубящийся сон.
* * *
Метеорологи никогда не пишут,
каким будет ветер, только его скорость и направление,
словами из книжек о морских приключениях: юго-юго-восток,
меж тем как мне известны разные воплощения ветра:
иногда мягкие, тёплые, иногда жёсткие, иногда колючие,
похожие на махровые полотенца, на рваную бумагу, на лезвия ножей,
на согретое молоко; сегодня он будто сырое бельё,
бьющее по лицу. И я начинаю думать
о цветах, ещё беспечно растущих в садах,
о плодах, беспокойно дрожащих под его внезапным напором,
о кабачках, перезревающих кабачках, растянувшихся
во весь рост, почти позабытых, недоумевающих:
неужели осень, значит, это она? Можно готовиться к ней всю жизнь,
но оказаться наедине с этим ветром и не знать,
что делать дальше. Жить? Как? И земля кажется такой отрешённой,
будто никогда не давала жизни этим деревьям и травам,
лежала под невидимым снегом, смотрела немигающими глазами
против ветра, не замечая никого из нас.
* * *
Существуем ли мы тихие люди
медленно плывущие внутри себя
по подземным рекам Унь Бесть Оань
незаметные как кислород
ищем сигналы тех кто побывал в раю
но о нём никто никогда не рассказывает
пусть они и бродят рядом с нами в заповедных лесах
беззвучные в своей нераспознаваемой речи
я патрулирую этот город
каждую ночь не отходя от компьютера
в скрещении окраинных огней в сполохах дуг
облака плывут невидимые в темноте
неслышные в тишине невесомые и тяжёлые
как знание которым мы переполнены
и которое невозможно выразить
как и увидеть собственную руку
погружённую в потерявший прозрачность мир.
* * *
Целлюлоза будет хранить мои слова,
и в целлюлозу же превратят их потом, неуслышанные.
Целлюлоза к целлюлозе, книги, которые не читают,
галактики целлюлозы, разлетающиеся по вселенной.
Сколько раз они повторили главное слово? О целлюлоза,
что же ты знаешь, и почему в который раз молчишь,
когда ты же ты придёшь ко мне не хоронить меня,
а слушать, смотреть и понимать
выжженные на тебе отчаянные знаки?
* * *
Под вечер находишь утешение в эллиптической криптографии.
Математика так же прекрасна, как в детстве.
Исписанные формулами тетрадки — хранит ли их моя мама? —
кто знает, кого из нас они переживут?
Может ли исчезнуть сама эллиптическая криптография?
В огне, в дыму, под бомбовыми ударами?
Эллиптическая криптография, такие юные гладкие щёки,
тонкие пальцы, глаза, ещё ясные, чересчур доверчивые;
какой удивительный свет исходит из всех нас,
существующих и ушедших,
мыслящих и неодушевлённых,
такой свет, что я не понимаю,
как некоторые продолжают удерживать оружие
под его тихим улыбающимся сиянием?
* * *
Мир остаётся миром и красота его —
красотой, что бы мы ни делали с ней,
как бы ни старались изменить ход вещей,
небо всё так же бездонно, и люди
всё так же едят, спят, иногда друг с другом,
чайки селятся на крышах в городах,
где по ночам только антенны разговаривают между собой,
гудят, тоскуют, качают замёрзшими головами,
пока всё живое дремлет или лежит в темноте с открытыми глазами,
впускающими тьму в дневное изнуряющее молчание.
* * *
Эти холодные рыбы молчания в наших уставших желудках
машут шёлковыми хвостами плещут плавниками мерно и гулко
взбалтывая невнятный страх поднимая его к осипшему горлу
и хотя весенний воздух пытается обнять наши лица
убеждая что ничего не случилось
никакая ночь не приносит освобождения
только тьму полную лая собак и неопознанных звуков
может быть это стрекочущие звёзды качаются на своих качелях
и поэтому нас мутит от невозможности понимания
от неумения понимания и от понимания этого неумения.
* * *
Восхождение в музыку
в неизвестность похожую на ночной неопознанный шорох
не можешь вспомнить что такое небо воздух камень
и не хочешь знать что такое камень
опускаешься на дно слов которые всё мягче
всё прозрачнее теряют свои очертания
рассыпаются в пыль заканчивают своё существование
в огромных полостях мира где растут пульсирующие звуки
проходящие сквозь космические туманные ткани
невозможно отмахнуться невозможно выплыть
звуки просачиваются как мёд сквозь поры
склеивая ослепляя обезмолвливая
протоязык проточувство протоощущение
вот твоя первобытная простота музыка
усложняющая мой мир до невозможности понимания.
* * *
Я занимаю место в пространстве, ощущаю его границы,
но иногда понимаю,
что если я не увижу чего-нибудь, прямо сейчас,
например, Духа леса из мультфильма Миядзаки
(не пересматриваемого уже лет двадцать),
или если я не услышу Пассакалью Баха до минор,
то дух мой истончится, прорвётся, и тот нежный пух,
что наполняет меня, начнёт разлетаться, как испуганные птицы,
а я буду стоять, не в силах поймать его, собрать его,
и всё пространство вокруг истончится и разредится,
потеряет свою округлость и плотность,
опадёт холодным воздушным шаром, скомканным ветром парашютом,
с последними хлопьями одуванчиков, прилепившихся к оборванному краю,
вот какая я была, когда меня не защищали Миядзаки,
Спотифай с его музыкой, которая всегда под рукой,
другие бесконечно важные вещи, необходимые для укрепления
оболочки, под которой я всегда одна и та же,
семнадцатилетняя, абсолютно беззащитная,
невыносимо сильная, до сих пор удерживающая мир на своих плечах.
* * *
Мы слушали соловья в Муствеэ.
Когда он пел, на небе были и солнце, и луна.
Возможно, это ввело его в заблуждение
о времени, как ввело нас, и мы оглядывались, удивляясь.
Озеро покрывала рябь, и озеро превращалось в море.
Аисты возвышались в гнёздах, как монументы,
или летели, едва видимые, как карандашные наброски, —
или это были журавли, неразличимые в наступающих сумерках.
Лиловые поля люпина и жёлтые поля рапса обозначали дорогу.
Вечерний вязкий туман на полях был похож на тягучий паучий кокон.
Узкие змейки нашего влажного дыхания плыли в остывающем воздухе.
Благословенна земля: поля, сосны, кустарники.
Ярко, густо, свежо — природа начинает сначала,
нежной терпеливой улыбкой пытаясь изменить нас.
* * *
Как научиться фотографировать так, как видишь,
двумерным зрением считывая трёхмерное пространство,
когда фокус взгляда увеличивает предметы, усиливает их цвет,
изменяет форму; мои глаза — увеличительное стекло;
пропорции исчезают, перспектива размыта.
Фотография прячет то, что ты с таким удивлением высмотрел
в заведомо бесконечном, пёстром, обильном, наполненном светом,
в то время, когда ты наблюдаешь за кружением опавшей листвы
на ещё зелёной траве; листья поднимаются ветром всё выше
и вдруг начинают отражать закатное солнце.
Они сверкают так же, как обезумевшие от ветра чайки
на фоне грозовых туч, как разбитое зеркало,
стремительно летящее вниз, сохраняющее в полёте свою форму,
постепенно теряющее её и полностью исчезающее из поля зрения
при соприкосновении с землёй.
* * *
Плавающие в небе острова пиний
жгутами стволов привязанные к земле
римское небо качается на верёвочках
и не уплывает за облаками
оно вечно неизменно как настоящее итальянское небо
такими и мы иногда бываем
например в Риме.
Тихое время дня когда римляне превращаются в римлян
цветные толпы праздно гуляющих граждан
реликты империй нависают над ними своими стенами
опираются на них облекают в пеплосы и хитоны.
Времена существуют в трёх состояниях
проживаемое хранимое и забытое
туристы шуршат путеводителями о хранимом
проживая стремительное настоящее
ноги их проходят по забытому
драгоценнейшему из возможных времён.
Вот оно стёртое до дыр прошлое
аметистовый песок рассыпавшихся украшений
ДНК-соответствий не найдено
ленивое море отшелушивает
выветренный тысячелетиями культурный слой.
Автор обложки Сергей Хан
- Лариса Йоонас. Мария или, может быть, Анна: Книга стихов. – Ozolnieki : Literature Without Borders, 2026. – 84 lpp. Библиотека журнала «Воздух» / Поэзия без границ; вып. 11 (107/33)
Добавить комментарий