Перевод с английского Александра Фролова
Часть 1
Часть 2
Часть 3
*
Луна появляется на потолке. Каждый кто
приходит узнать сюда приходит узнать это.
Но кристалл – вял. Только писать только
думать в трещинах. Думать — значит ничего
не записывать. Все это одинаково плавно
переходит в ряд. Ряд перламутровых ручек,
не имеющих ничего общего с кристаллом. Да
и не из лепестков он сделан, как можно подумать. В дальнейшем
будет отменено по мере того как будет расти. То, что
выросло, и только это. Склонившись над кристаллом,
они все гадали, что же дальше будет написано.
Будет ли это из-за кристалла и ясности. Никто
не задумывался, как кристалл пускает явные корни.
Если бы только речь могла говорить. Если бы только разговор
мог перемалываться под волевыми ногами. Кристалл
был не в фаворе, вне любого подобного пространства и времени.
Поскольку говорение не укоренилось бы в нём, снисхождение
не выболтало бы его. Целый том мыслей
потрачен впустую, разложенный по полочкам так же
как может быть почищен зуб, но ведь зуб больше
не живёт в голове. Этот кристалл, такой же вялый,
как челюсть, что можно потерять. Земля
сдвинула их, и я подумал, еще одна странность, еще один адрес.
Мысль всегда дальше, о продвижении вниз по чёткой линии.
Всё это слишком скудно. Вода никогда не скудна,
кристалл заставляет меня думать или. Как и мои знаки.
Как и любая такая закваска может обратить мой кристалл в страх.
Но это не моё. Обладание кристаллом
не входит в планы. Или процессия кристалла,
как вхождение в город. Ворота были каменными,
простыми и не оставляли мыслей. А если и оставляли,
то слабые и забытые. Но моё письмо сбивчиво.
А сейчас ещё даже не утро. Луна
на потолке. И кристалл на доске.
И всё то время пока я входил внутрь, я был синий от страха,
но кристалл уменьшил бы мою тревогу. Я записал
цифры, шесть, для обычного кристалла.
О числах нельзя думать, но кристалл
может занять мой ум. Сделать тебя объектом
среды, объект всегда окружает. И я
никогда не определю мои основания. Никогда
не сделаю этого. Стороны жизни, хоть какие-нибудь.
Целые числа тогда, чтобы удержать прозрачность. Здания,
чтобы окружить их и вдохнуть в них другую жизнь.
Приют света. Из того, что говорит луна, как мало же
мы слышим. Если бы только тельце, планета
была бы на столе. Он представляет венчание воды и
удара. Всё же, кристалл принимает ноль,
центр между моих глаз. Моё здоровье и последующее
враньё.
Персонаж написал стих, с очертаниями
кристалла. Персонаж позади. Был ли он
рад этому или хотел вообще, зависит от того,
будет ли уменьшаться то, что защищает кристалл.
Всё это уходит со стихами, все это уходит тут же, прочь.
Заканчивай, продолжай, радуйся ярким неудачам, кружись
в снопах подобий ночи.
Равномерность кукареканья с наступлением рассвета.
Засыпание снова, замершее начало, рассеивающее
возрастающий покой. Матери в гнезде нет.
Затем. Поверь. Видимость усиливается
за счёт заземления всех волокон, даже оптических если.
Даже неподвижного лица. Как например, обычные грани
для маскировки воды. Яркое целое
драгоценного камня на столе.
Если бы я мог безучастно стоять в речи кристалла.
Близость дышащего. Звенящая сфера,
осёдланная ручками. Раскалённый шар, завидующий верёвкам.
Блеск конечного продукта на всех стойлах. Это не
драгоценный камень, но настоящее равновесие стоячей воды.
Будто весь объём надуманной работы отдал дочери.
Лучшее. Остался после бойни стоять,
как без ручки. Мои глаза снова видят и ничего не
параллельно. Никто не удивляется, и земля
понятна. Конечная точка. Рядом маятник.
*
Он достаточно острый, чтобы смягчить воду.
Порции вещества, насколько быстрые?
Устранения, последовательные, из пространства,
замков на амулете, морских вод,
порции невидимые с любой стороны или точки зрения,
насколько ритуально, насколько делимо, насколько полно спокойствием?
Протягивание руки к ручке, достаточная причина,
чтобы засиять, когда невидимо.
И порезы света, насколько мало напряжение.
В руке, в досках, в безлунную ночь.
Когда далеко за пределами места, где разразился шторм.
Где я внимателен перед камнем.
Кристалл поврежден, но не подлежит спасению.
Появляется глиняный кувшин тумана, пучок водосборников
любопытно усредняется, поэтому я уничтожу его. Это поражает меня.
Я отвечаю на это, мазком по зудящему запястью, вырубаю весь
участок земли до ямы за год
и пропеваю его дюйм за дюймом. Притворись, что ты не дашь себя
в долг, и что ты – кристалл. Стены не выдерживают его.
Он поворачивается налево от света. Здравомыслие
хрупкости не спасёт тебя, его взгляд.
Пучки, это о чём-то говорит, пучки, что не образуют
единого целого. В дырах, которые он часто посещает, их нет.
Перестань думать, чтобы писать. Ложись спать, и пусть это произойдет.
Анти-вакуум. Анти-задумчивость.
Случайные размышления? Трещины в оболочке.
Эта вещь ничего не хочет, ни в чем не нуждается.
Я взгляну на нее мельком, пристально, взглядом,
который навевает полу-бодрствование. Голубая снежинка,
упавшая с неба, и как она туда попала?
На что я смотрю. Во что заключены события?
Идеально, но так ли это, тогда понятно? Неподвижное устройство.
Я мог бы закрыть все это чернилами? Например, что там внутри?
Частички внешнего, перетасованные и изолированные.
Составь список и останься без него. Остановись.
Подними своё оружие. Вот тот, который сопротивляется намерениям.
Если уж на то пошло, зачем знать какой-то минерал?
Иногда я бы предпочел, чтобы знание было удовольствием
от того, что я беру любую книгу с верхней полки, длинная
рука дотягивается до этого рычага.
Некоторые говорят, что вещь тоже свет. Скорее даже наоборот.
Объект исследования. Фраза – тоже волна.
Вырезанная, чтобы лучше видеть. Глядя на углы, созданные не человеком.
Если на то пошло, поток не оставляет ни одного направления, но
следует им всем. Чтобы ничего не осталось на месте.
Пусть это движется здесь по всем направлениям. Спасайся от скуки,
пролей свет на покров.
Нам не всегда приходится видеть, как ты думаешь, что ты – кристалл.
*
Они знали обо всех этих острых вещах почти целую вечность.
Ночи, когда создавался клинок, дни – когда стакан.
Нерон приобрёл по большой цене два кубка с
гомеровской легендой и затем разбил их в ярости.
Крестоносцы позаимствовали из этого материала идеи Грааля и отправились
ржаветь. Материал, возможно, — неверная идея, но
кристалл наполняется сам по себе. Тогда ему не нужно слово.
В пещерах было достаточно чистого веса. Они понимали.
Одно слово неизвестного происхождения.
Кристалл ничего не даёт. Он существует.
Но то, что я знаю,
дело не в нём, не в грузике маятника.
Лёгкий, будто его нет в руке, хотя я люблю попробовать.
Возможно, он хотел, чтобы все было по-другому и
и появилось изотропно? Достаточно ли полно я вижу?
В процессе, вижу, в процессе, вижу конец всегда удаляющейся строки.
Как нечто, что не нуждается в нужде, дрожь.
Полая вещь – не стандарт. Взвешенное –
к чему теперь это приведёт … ?
Всё это – ничто по сравнению с одним-единственным ароматом.
За милю до рассвета, которого никогда не будет.
Один знак, оставшийся в скрытом сиянии
одна мысль, что я даже
не смог попытаться просеять.
Остаток утра провёл изгибаясь
пока это, и что с того, действует. Это указывает
на уровень дня, что я зажгу. Я передам себя
порывистому ветру, разделению успокоения,
табличке с именем друга. (Американская шепчущая группа)
*
Все, что окружает
это и не является
его частью
*
Мне нравится, как время ощущается на металле, я люблю его бег.
Чёткие толчки снаружи, моменты, моменты ударов,
что скользят по глади воздуха над основанием пластины.
Знание здесь не поможет, но может сбить тебя
с толку. То, как создаётся время, рассеянно
в совершенной фокусировке, прикованный взгляд, кристальная рука,
мысль о том, как подняться в этой работе.
*
Утро, которое напугает. Стволы во дворе –
свечи в ожидании молнии.
Но я не замечаю этот Осенний Бостон, состоящий из строк
лучше держаться за ложь, чем за мысль.
*
Стороны света, пульсация звуковых осей.
Запись на краю страницы, стена
в мире переплетенных и фильтрующих стен.
Они не вращаются, точно. Они переплетаются,
проталкиваются по сегментам, беспорядочно. Жизни –
несинхронизированный результат, ночь без
металлических щипцов для рук, мысли, что ветрами
кружат над пляжем, каменное лицо, окрашенные воды.
У меня никогда не было проблем с братьями.
Но сейчас, возможно, сёстры влияют на меня?
Если бы металл был нагрет, что бы сказали
о его поверхности. Я выровнялся
по тебе, кто ты? Ночь твой подарок,
и лезвия дня. Не плачь по ним
и разожги огонь. Я смогу написать что угодно, если
буду менять формы вручную. Я могу заставить
окно слушать?
Тогда кристалл поражает.
*
Опухоль, наполнена водой. Напряжённый
изгиб стручка. Тебе не обязательно знать, что
у меня на спине. Я открыл форточку,
достал свитера. Петли масла. Фляги с инициалами.
Тринадцать пятен в крупном царстве. Я думал, что рассказал тебе,
чего не мог себе даже представить. Только по правде.
Кровь на рукаве. Намеренное перемирие после
удачных переговоров. У них у всех были планы на этот счет,
о которых они не сообщали раньше. Уроки животных. Дискурсивное
и пустяковое упоминание. Прогони аиста через
оконную ширму. Представь персонажей,
притворяющихся, что остаются. И пройдись по фригидарию
голубого неба. На карточке написано – олух, и это
всё. Размер. Парфюм.
Дельцы междуцарствия в лимонных нарядах.
Я должен использовать эти слова. Израсходовать их?
Отказаться от некоторых из них? Больше ничего не помогает
стереть слепоту. Простой узел, самоуничтожающийся.
Она входит в дверь и беспокоится о подпорченных фруктах.
Я говорю, что кошка знает меня, и она уходит через
ту же дверь. Все вещи открываются, доски,
за которыми видна разделенная добыча. Никто
и не догадывался заглянуть. Окна, возле которых нужно ходить
и открывать-закрывать. Мы, люди, умеем слушать, но
не можем говорить синхронно. Тревожась
и желая, чтобы соседи не ложились спать и предупредили об этом.
Начни и затем брось, мелодии, что слышатся в промежутке.
Сегодня всё возвращалось неправильно.
Лёгкий стук в основании мозга.
Не считая снов о леденцовых бритвах.
Сегодня вечером солнце над всеми павшими, по-голландски
с ручьями. Убери все мои письма, я
не хочу, чтобы они были здесь. Чтобы я смог остаться
со своим страхом. Но дневники – тоже диалоги
и здесь я вижу только один конец. Равносильный
зависти к пустоте.
*
На дне – рыба. И хлопья для завтрака,
и зайчики солнца. Оно само покрывается облаками и рассеивает их.
Так и мой почерк. Он никогда не меняется,
как и мой мозг, он стоит там. Окунь
слегка нависает над дном. Железо покрывается трещинами,
впивается тебе в перчатки, когда готовишь машину
к покраске. И солнце создаёт из тени петлю.
Золотые слитки скошенного света окружили. Я мочусь
с порога, и в лунном свете моя струя сияет,
как золотая. Ночной воздух приобретает странные грани.
Слышишь меня, кристалл, раскачай меня.
Да, я был там несколько раз, и я не
хочу об этом говорить. Послушай меня, тебе
лучше выговориться. Будешь лежать на животе,
будто мозг будет плавать.
По всему шоссе падает температура.
Морозильники присоединены к столбам, пока остальное на солнце.
Автоцистерны прикреплены к флагам, щлюха бормочет
что-то в оправдание. Массы
на лету, и облака насекомоядных по краям.
Я сажусь без козырей, ловлю тяжёлый запах
давно прошедших разговоров. И такая сияющая
пустота, улов цветового тона,
ожидание ноября.
*
Момент разговора. Определённый тон, что угодно. У меня
свои заботы, и у меня свои имена. Иногда все
слова. Можешь ли ты сказать, Какое у него слово?
Чьё слово? Все ли они втискиваются в голос?
В вопрос? Всё письмо – зов
в темноте: Слово?
Прекрати говорить о работе. Что, если бы вам оставалось жить
всего час? Слишком мало времени, чтобы думать
о чем-то большем, чем о том, что времени осталось совсем мало.
Всегда ли в середине ночи ты думаешь о том,
что время заканчивается? Где точно середина
темноты? В это время года (в ноябре),
должно быть, уже почти полночь. Но я всегда думаю,
что сейчас 2 или 4 часа ночи. Я помню, как по утрам
я видел восход солнца, первые проблески зари,
а затем и целиком, над зеленым остовом кровати.
И другие в комнате моего отца, в постели
с Фредом, в 5:30 как раз выходит в эфир
«Long John’s Party Line», где звучат те медленные струны Манхэттена
и кристальные, как роса, небесно-лазурные звуки звенят, обволакивают
и разносятся, жаркое солнце в прохладном воздухе летнего
рассвета поднимается над живой изгородью Буллока и
деревьями на заднем дворе через дорогу. Прекрасное чувство.
Снова начало жизни, и все, что тебе нужно было
сделать сегодня, было новым.
Изучаю истории о летающих тарелках на
рассвете. Всё, что каждый хотел
сказать, сказано. Доброе утро, идём спать.
Главный момент. Солнце – летающая челеста
без опознавательных знаков…
Я один, и мне интересно есть ли у меня хоть какое-то
представление, кто это? Конечно, не образ.
Но что-то другое, что можно написать?
Я никогда этого не узнаю, но все это
где-то здесь? Побочный продукт
зависимости от письма?
В кристалле, похоже, есть крошечные отрезки проволоки.
Ловлю свет. Отправляю крошечные сообщения,
что сами по себе не могут быть использованы? Керуак уставился на меня
из желтого значка.
Расскажи это хорошо и правдиво, иди, поохай по человеку, и т.д.
Вместо этого описываю ночью шумы.
Царапающие минуты. Сопутствующее снаряжение
длинного предложения
*
Кристалл лежит. Его грани для меня не одинаковы.
Напоминает мне о хронических хлопотах.
Его воображение из обнаженного состояния. Что можно
сказать?, кристалл тускнеет на горизонте.
Поразительное преувеличение, крошечное, чрезмерно
понятное и сумасшедшее. Я ему не подхожу,
изучаю его и вращаю, двигаясь поэтапно.
У меня нет ни малейшего представления, я не знаю, на
самом деле не похоже, хотя, может быть, в конце концов, когда,
но все эти соображения не могли свести ни к чему иному, кроме.
У меня этого нет, я это не вижу, оно только
смешивается, размазывается, немного расползается,
маскирует свое начало, в конце концов,
у идей не может быть завершения?
Ощущения заканчиваются? Описания прекращаются?
Образы мешают потоку?
Наводящий вопрос, наводящий образ?
Кристалл обнаруживает сам себя. Моё воображение сузилось
до крошечного камешка в комнате.
И у меня пересохло в горле от этой мысли.
*
Маленькое местечко. Вторжения Маленького Местечка.
Камень на доске. Но не камень, а
минеральный организм. Слово «минерал»
придаёт органический оттенок потоку. Поток, чёрт возьми!
Неподвижная ось мира. Минеральные
зазубрины первозданного чувства, самости, внутреннего мира
парящего в залатанной стене. А дальше, дальше
ничего. Монах поддает по клавише, и вся предполагаемая
глубина выплёскивается позже? Ему нравится
звук в комнате, теперь ничего не нужно
латать. Кольцо. Кольцу быть минеральным
коэффициентом перемещения блоков?
Царапина. Тряска. У кольца нет страха.
И всё вокруг перешёптывается с клочком
кристаллического узла. Он указывает большим пальцем
на центр мира. И чтобы не быть уличенным
в стыде и порицании именем. Письмо
может быть чем-то поразительным. Нащупай это
в сплавах в центре времени.
Лазить/глазеть на площади времени — скрип веселья
и более мягкого кресла. Деревья качаются к моим коленям.
Это нелепо, это препятствие любого человека
в комнате. Я разделился здесь
и оставил потолок звенеть.
Никакой истории. Я не могу заставить себя следовать
за единственной нитью. Нет ни одной ведущей в сторону
дороги. Дорога не только начинается,
но и ведет. Как она ведёт, на всём протяжении,
никогда не заканчиваясь. И я чётко вижу
все стороны, какие касательные преследуют меня,
поглощают меня. Что мешает
прогрессу? Мы измочалены хроматизмом.
Открой разум для всего, а затем следуй за чернилами.
Одна подходящая фраза не оставляет надежды. Высунь
язык! Что он ловит, когда
невозможно говорить? Кажется, что всё
может быть вопросом или восклицанием. Размышляя
о часах, и их свойствах. Как можно
вслепую различать времена года, просто по шелесту
листвы (Куросава). Старость
не может быть выдумана. Я верю, что
мне оставлена возможность видеть.
Эти царапины раздражают. Кажется, я
сейчас что-то напишу. Я проталкиваюсь сквозь
себя и никогда не встречаю себя. Только чтобы увидеть это,
улицу и свет. Вмуровался в студию мозга.
Смотри, как шар основы катится
по солнцу мира. Меньше рубить, чтобы идти домой.
*
Пытаясь избавиться от стояка, чтобы помочиться, он сидел,
разглядывая деревья за окном.
*
Они там, в амбаре, жонглируют леденцами
и устраивают настоящий кошачий концерт.
Музыка из кафетерия, доносящаяся из труб
под-империи. Стандартные рифмы в лифте и
насвистывание. Образы лимонного дерева в ожоге.
Заметки людей, сделанные в тот момент, когда они
с мрачным видом думают о небесах. Хмурые взгляды
с мелизмами слона. Огни танцуют
на капустной фабрике, где они надолго заперты.
Всех этих людей в черных костюмах там наверху учили
не притопывать ногами. Это безнадёга!
В которой запутались перья Моцарта.
*
Работа рая или ада: как-то
уловить рёв моторов.
*
Записная книжка полна безнадёжных начинаний.
Глубокие борозды, показывающие попытки роста по-другому.
Общее изменение атмосферы. Они не присутствовали
на игре, которая была выиграна, но все равно проиграна.
Кристалл на столе, пока они отсутствовали.
Ясная погода здесь или там. Свет
везде и поэтому
никогда не исчезнет. У света есть свои полюса, и это – один из них.
*
Сигарета на столе.
Кристалл на планете.
В этом есть что-то неясное.
Мысли, которые буксуют так же
как и связывают. Связь –
не всегда поддержка. Иногда
некоторые вещи просто есть.
И
тогда нет недостатка в силе
какой?
есть печали в этом
и виды жестянок, проводка или растяжение
скашивающее все дороги
в форточки в небе, те отверстия
которые мы оставляем для границы
держащей как она есть.
*
Что видно и чего не видно. Что
сформировано идти. За домом открывался вид на склон холма,
зеленую воду, что-то вроде лимонада, комья земли. Доски
затрещали, когда дом раскололся на части. Они останавливаются.
часы, при упоминании о хлебе. Во всем этом, похожем на сарай,
обжитом городе, почти не осталось тишины.
Никто здесь не знает, откуда кто-то здесь знает.
В тени отбившаяся, рядом со скалами, дойная корова заманена
в извилистую долину. Никто не знает, как опорожнить курицу.
Кристалл, и снова его слабые блики. Луг
и ручка под стать. Окно открылось на
такой отрог неба, проклюнулось и затем соединилось с землёй.
Почтальон раскрыл ладонь. Там была дата.
Там был вытянутый камень. Знак беды, знак
сверкающей статуи. Он раскрасил их в синий, красный,
жёлтый. Страх усиления яркости. Ветер
позволил и разбросал шлемы. Равнина.
Страница, по которой путешествовали другие книги.
В то время, которое я знаю, и другие тоже знали,
кристалл стал настоящим.
*
«Великое искусство кино состоит не в описательных
движениях лица и тела, а в движениях
мысли и души, переданных в некой напряженной
изоляции».
*
Все эти вещи, что вползают во что-то
вползают в значение до того как ты подумаешь
увидеть встретить в уме диагональ, увидеть
подумать, ослепнув до последнего «ть»
перед бытиём, в собственное завораживающее бытиё
погружаясь. . .
Она длилась, теперь подумай снова
это – мысль, сейчас последняя мысль
перед сейчас которая предполагает
увидеть, что она теперь всегда была
напряжённой
насколько возможно
я считаю что
трясина во мне заставляет
Строчки вылетают из головы, струя небесного газа создаёт
синий, видишь синий, печаль рентгеновских королей
прореха в путах чистого табачного светло-
голубого как рука бессознательно
пробует остановить камень на столе.
Но он всё ещё есть и был прежде твоего
обращения, и соединяет пространство с пустым пространством
обращённым к чётко очерченной глубине переплёта
окна исписанного просветами тугой растительности
аллея перед тобой которая будет означать что ты не
доберёшься сюда, кристалл ждёт или близок к этому
поднимись чтобы подумать чуть-чуть
Ручка закрыта
окно – палки
кристалл
*
Я просто жил там и никогда не задумывался об этом.
Что там было, кем мы были? Растения не
враждовали с кирпичами, кот ел жуков, и мы сидели
на крыльце после смерти его отца, и я подумал, что это,
должно быть, какое-то облегчение, ведь обычное радио
не имеет ничего общего с ожиданием рыбы на пляже.
Это был Провиденс, городок, а не город на самом деле
с одним-единственным высоким зданием, освещенным
зеленовато-ментоловой подсветкой, которая должна была шипеть
ночью, даже когда не было дождя. И все же мне не нужно было представлять
дирижабли, когда они все висели над этим городом,
как видение или война, о которой я ничего не знал.
Дни поярче, когда я был мрачен.
*
Если вдруг ты увидишь. Если вдруг ты увидишь.
Я произношу это буквам. Я произношу по буквам деревья на подоконнике.
У меня есть стихотворение, я не знаю его от Адама.
Какой алфавит первый в серии? Какое
у слова имя? В такие моменты я мог бы сказать,
что не знаю ни французского, ни алгебры. На лету
разбираю точки. Кубики или жизнь будущего
с отверстиями для впечатления вместо кругов для движения.
Поступай в Принстон, без экзаменов. Скорее
импульс, чем вымысел. Там есть полу-разломанная скала?
Частично заваленный стол или что-то, что нужно сделать. То, что
нужно сделать продумано, что нужно сделать продумано. Продуманные вещи
выполняются наполовину. Почерк и правильное написание
в одном и том же действии? Или как в живописи, когда рука
готовится? Понятия не имею, — сказал он и подождал.
Виден совместно отрепетированный блок.
*
Способы, какими я не воспринимал бы это как литературу.
Стул, который мог бы читать. Я ставил слова такими способами,
волнуясь, сомневаясь, и через мгновение
я мог видеть все это по-другому. По утрам
это могло выглядеть сомнительно, будто написано кем-то другим,
лучше, чем поздними вечерами. Мне потребовалось много времени
(годы), чтобы представить себя человеком, который мог бы написать
такое. Такое . . . Я до сих пор полностью не знаю,
что это такое, как правильно реагировать. Но, думаю,
я всегда себя считал человеком, который импровизирует.
Я не подумал о себе. Я сказал себе,
что сейчас что-нибудь придумаю. Потом
посмотрю на это и, возможно, выброшу,
написав что-нибудь еще.
Я до сих пор не могу легко думать о себе как писателе.
Я до сих пор не могу думать о себе. Я смотрю на написанное
и иногда вижу себя там внутри, снаружи, и удивляюсь,
как я мог быть тем самым «я», о котором пишу, пишущим
себя, как будто разматывая катушку. . .
Я вижу только отдельные нити.
Есть великие озера, но не в Касбе.
Нога часто поскальзывается, с чего бы? и я наблюдаю
дольше, следую незаметным взглядом.
Ухо следует без проблем. Я часто задаюсь вопросом,
не ведет ли оно нас на самом деле. Это всегда будет
загадкой, что “я” оказывается там, как те слова,
в зеркале невероятной глубины. Никогда не хватает слов,
чтобы докопаться до дна. Иногда голоса
отдаются эхом из невидимого. Если меня
спросят, чем я занимаюсь, я посмотрю и придумаю что-нибудь
для этого человека.
Все слова имеют смысл. Который я часто не понимаю.
Из-за того, что я часто слышу, я с трудом могу держать ручку.
Не говори мне о механизмах.
Ни один не работает так, чтобы угодить моему утешению.
Иногда приходит отдаленный ответ, и я мельком
вижу свою смерть. Продолжай двигаться, говорю
себе, что слова пришли ко мне, чтобы быть.
Все это становится каракулями, которые я с трудом смогу прочитать.
Расскажи кому-нибудь, кто ты такой. Я делал это.
Я делал это. Я делал это каждый раз.
Личная ручка оставила заметный след
в общественном молчании. Письмо никогда не было
столь особенным, как сейчас. Я чувствую. Я чувствую напряжение.
Я чувствую огромность.
Память блокирует меня при каждой проблеме в книге.
Забывчивость позволяет мне двигаться. Что я знаю?
Чего я не знаю, того не хочу. Чтобы знать,
мне пришлось бы читать только мной написанные слова.
У меня нет времени. У меня есть время только когда я
ухожу от каждой отметки. Не думай,
кто-то сказал, что обо мне думают. Странно,
что мои собственные слова из прошлого никогда не запоминаются.
Мысль о писательстве всегда приходит запоздало.
Он ждал за пустой машиной, чтобы подумать о том,
что он мог бы сделать. Голоса всегда проходят мимо меня,
пока я не найду способ их соединить и обжить. Надо
произносить слова, пока они не произнесут меня, так сказал Беккет.
*
Какими способами я еще не задумывался, и
литература в промежутке. Я снова переставил
вещи, распределил и взвалил на плечи. Мир не
такой, совсем не такой. Эти способы – единственные
способы, всегда будут, всегда сомнительные. Я бы слишком
волновался, если бы не сложность. Но
это совсем не сложно, это более длительное плавание. Утро
без дневного времени, которое могло бы его прервать. Взгляд на
глянец моря.
Я до сих пор не знаю, думал ли я сам, что мне
стоит взглянуть на это. Трачу
много времени на полный отдых. Трачу вещи, себя.
Достаточно быстро, чтобы написать что-то ещё.
Более стройный и суммирующий ли я? Очарованный, озабоченный
и неустроенный. Снова щебечущий непохожий на других ребенок.
А другой отель, поменьше? И тогда я сказал
себе: Избавься от этого. Произнеси себе
по буквам, чтобы снова испытать очарование. Импровизация – это
приводящее меня к чему-то, что
может быть написано. Урок-наоборот по положительной пословице.
Отрицательное численность, будто лампочка перегорела, будто
что-то, чего я совершенно не хотел. Цифры
снова появились, все слова снова произнесены по буквам. Номер
холма, имя руки.
Тогда я сказал себе: «Подумай», но продолжал писать
что-то еще. Цифры снова исчезли,
непрерывный кашель. Соединяющее окно,
береговая линия с обоями, улыбка с
крабом, вырезанным ножницами. Но я думаю,
что то, что я сказал себе, улучшает меня, урок потерян.
Именно то, что я сказал себе сейчас, потеряно.
Окно отсутствует, соль от бледности неба.
Проблема не в том, что слова потеряны, а именно
потеря. Голос стучит по крышке любого стола,
слова для этого стола. Я сказал это, я
сказал это о себе, думаю.
Стабильная порция, урок здравого смысла, ледяные сумерки.
Но это могло быть сделанное фото, а не написанное мной.
Иногда я просто не вижу дверь. Когда
сама дверь потеряна? Я всё ещё не вижу себя –
проходом. Кто ты и что можешь подумать
о соединении?
*
Кристаллы в растении.
Некоторые водоросли содержат вращающиеся селениты.
В этом нет пользы. Или, если и есть, то неизвестна.
Тот, что лежит на столе, в настоящее время не используется.
Или используется? Неизвестный и в то же время такое настоящий, он делает
со светом то, что может только он. Я смотрю.
Моя рука неподвижна. Что толку? Я бездействую.
Кристалл сияет.
Он говорит мне: Заключи воду в руке.
Он говорит: не говори. Он неподвижен.
Я пью, он наклоняется.
Я жду, когда он претворится, наполнится. Однажды
я зайду в комнату, и он
станет матовым. Он будет непроницаемо красным.
Он наполнится моей кровью?
*
Я пишу здесь слова, которые не будут
связаны со мной.
Слова-щепки от несокрушимой глыбы.
Слова, которые остаются элегантностью у Врат Хаоса.
*
Приложи холодный кристалл к прохладным лёгким
останавливая приступ света
запруда
оставленная чтобы пениться
свет гаснет
чтобы проповедовать за табачными сушильнями
(Лемюэль Питкин и глаза утешения)
Это слишком гладко, кристалл и
гладкий и не
зловредный, по факту
и на исходе смоченная нить
Гимн Одиночке
ящик звона
остаточное свечение в ложном падении
сланцевый глаз обращённый вверх
шар страха смещается вбок.
*
Это печальное волшебство – снова взять этот тон,
когда серая полоса моего преодоления
едва позволяет мне подобрать слова для интонации.
Есть потолок, и он не ослабевает,
а тянет меня назад, рухнувшая в
калипсо затмений, красная сфера пронзила
отторгнутый фон.
Готовый. Готовый должен иметь цепочку
или цвет идеального кубика.
*
Тёмная история. Запись с исправлениями.
Дословная работа и отклоненная пометка.
Не хочу знать, не менее, чем делать.
И стою, наблюдаю, и вступаюсь
за деревья, чтобы связать мои карты.
Берег повсюду, последнее место,
где заканчивается книга.
*
Просмотрите это:
Привет, вы меня не знаете, но у вас есть друзья.
Время невозможно, брод через лишенную нервов реку,
белые воротнички вырезаны с карты погоды. Главные из их,
действительно, невероятные, но находятся далеко,
боковая аллея в более благоприятную погоду. Инициалы
стёртые внутри бутылки газировки, самооборона.
Пунктирные линии на руках и полинявшие штаны. Спорт
общеизвестен, облака унесло с севера
возникновения. Апельсиновый персик на свободе в наличии,
записан с изнанки ужасных каламбуров. А затем предложения
для покачивающихся в очереди. Много людей читает
как насчёт тебя. Ещё немного для игры в мяч.
Опилки слов так и летят с языков. Каким бы спокойным
не был отправитель. Я купил грузовик по дороге домой
из общей доставки. Я не замечал ни одного дерева, пока не стало
слишком поздно. Без комментариев с забинтованной стороны.
Наметайте трёхсторонние пальто, у нас получится лучше,
чем у гуляющих проглотов. Погода не сильно изменилась,
копия машинописного шрифта. Со мной позже, Распутница
в Розовых Колготках.
Как мы справляемся с тем, когда мы возвращаемся?
Я сейчас где? Коварная природа
чрезмерного прослушивания музыки. Не знаю, явно
не в своем уме. Думаете, они могут относиться
к чрезмерному загрязнению окружающей среды? Слышу шаги
за скрипучей дверью, капюшон, десятичные дроби, составляющие
серое пальто. Людям свойственно
думать. Но большую часть своего взросления я был
болен. Меня интересовало то,
что ты здесь. Твоя склонность персонализировать
это, коробку, здесь. Базовая теория отстранения
в книге. Эти процессы, эти достаточно
многочисленные персонажи. Отель разрушения великолепного пейзажа.
Барахтается искажённая дикция затонувшего телевизора. Ужасно
печальный, но весомый жирный факт. Будем думать
слишком быстро, заберём твои свитер.
: радио.
*
Что такое знание, и каков метод его достижения?
Одинаков ли наклон вниз или вверх? Ты знаешь
названия этих слов?
Я давно тебя не видел, я ржавею на склоне.
Всё о чём бы я мог говорить, если бы у меня были рычаги.
Вся нынешняя сила движущихся пространств. Одно – дальше
влево, и другое слева – подальше. Нет
точки откуда, есть лишь точка, в которой ты.
*
Она заворачивает за угол, никого не видит, продолжает идти,
ждет, крупный план лица, пустой дверной проем, входит,
идет, оборачивается, чтобы посмотреть, ничего, по коридору,
останавливается, два способа посмотреть, никого, поворачивает
направо, коридор подлиннее, картины, поворачивает, останавливается
в пустоте, крупный план лица, никого, начинает
снова, идёт, коридор сужается, подходит, стучит,
крупный план лица, ошиблась, извинение, отступает на шаг,
поворачивается, смотрит, пустой дверной проём, пустой коридор,
идёт незаметно, пустая, глухая стена,
поворачивает, последняя дверь, не идёт, не замечая,
никого, не единого шанса, пустота, крупный план лица.
Ты замечаешь мое лицо в тот раз?
*
Интерес к структуре только в том, что
существует язык. Существуют и или языки,
входы и выходы. Мир, который ты
покинул, рассказывает тебе о происходящем именно там.
Слова продолжаются, чтобы отследить эхо.
И этот поддельный последователь – ты.
Он показывал, что там всегда что-то есть,
и всегда чего-то не хватает здесь. С ними, всё время,
все вещи, голоса, снова и снова повторяющие, что это происходит,
произошло, произойдёт. У этого есть воля, так было сказано однажды,
и повторяется вновь и вновь, это было всего лишь желанием,
никогда не сбывающимся. Так. Одинок твой последователь
Кирпичная стена, серая печь для обжига. Роза и
особые буквы. Ты никогда не узнаешь насколько это зелёное,
по его возможной ширине. Начало снова, и затем
потеря памяти, остановка. Вход
в фокус, голосовая связка заблокирована. В любом случае продолжай,
как покраснение карманов и прерывистая речь.
Кто рядом с тобой, или никого рядом с тобой, кто владеет языком.
*
Они хотели пойти туда и посмотреть на тех людей,
но машина продолжала ехать. Мимо проносились столбы.
Ручьи, и подхваченная ветром бумага, изгибающаяся под непрямыми углами.
Я посмотрел на своих спутников. Они мне не понравились.
Они были слишком обеспокоены обыденностью. Рабское
отвращение, надевание колпачков на ручки. Всегда было
окно, из которого можно выглянуть.
Он вернулся на базу и только тогда обнаружил,
что опустилась ночь. Бараки в чернильном мраке.
Трухлявые звуки. То, что могло бы помешать кому-либо
встать на ноги, валяется повсюду.
Дай мне щипцы.
Итак, он заглянул внутрь. И ничего не обнаружил.
Он попробовал, но ничего не вышло. Расследование
мошенничества по сути им и было. Уходить рано только, чтобы
уйти поздно. Крошечные медные колокольчики, прикрепленные
к вечнозеленым деревьям на площади. Свет опаздывает всегда,
пусть иногда и позднее утро. Итак, он посмотрел.
Я включил радио, – помехи. Что-то вроде
мускулистого звона, распихивающего все остальные сигналы и
оставляющего следы в детективных шоу, телефонных
разговорах, обрывках мелодий. Радио должно быть
с капотом, как у автомобиля.
Я думал, что можно будет остаться здесь, но
теперь понимаю, что единственная возможность — это не уходить.
Следуй этому в любом случае и, возможно,
поймёшь это. Слова, играющие по правилам –
тонущее железо, постоянно стекающее в
одобрение, которое ты так и не смог понять.
Это пришло ко мне позже, но я никогда особо не нуждался в том,
чтобы думать об этом каждый раз быстрее. У меня есть
мысль остаться здесь, но никогда не думать здесь.
Уход – это всё, о чем тебя просят. Я думаю,
что именно пребывание здесь может подтолкнуть меня вперед.
Ужасное творение, подумал он и встал.
Постоянная деформация почерка с давних времён
как возможная тема для обсуждения. Там не было ничего
определенного. Все встали и, утомленные, пошли дальше.
Плохие мысли позади машины. Он вернулся
в Дом Радио. Целесообразность. Тени ремней безопасности.
Простые бутерброды. Стойкая привычка быть кратким.
*
Кристаллы – зубцы в чем-то.
Один зубец
что отклоняется от рождения
этот
заставляющий меня замолчать
*
Дороги без направления, все до одной. И вдруг я
остановился, чтобы подумать об этом именно так.
Можно застрять, размышляя в слишком обширных
рамках, запутавшись во всех этих переплетениях и направлениях,
растерявшись. Такая огромная, и в то же время
нередкая сложность. Словно смотришь на
ботинок, а там — поле пшеницы. Будто перо
привело к непонятному почерку.
Все это разумно, все это так многозначительно. Поэтому
непостижимо, неисчерпаемый довод. Начни с
чего-нибудь. Начни отсюда. Как бы ты
ни запутался, перепрыгивая через средние значения, накопленная
мудрость, скапливается в свинцовую глыбу. Остановиться,
чтобы подумать? Мысль никогда не прекращается, стирается.
Бесспорно, трудный момент забвения.
*
Я прохожу мимо мест, о которых никогда не думал, и тех, о которых думал.
Какая-то связь возникает без моего участия. Большинство –
нет. Дыра в ночи для маятника,
пустует. Удар проскальзывает мимо
края здания в отдалённую щель, бумагу, которую
никто не видел, цвет того глаза. Часы
на углу замирают. Осознание даёт понять,
что я могу извлечь выгоду даже из самого незначительного.
*
Предпочитаешь стоящие объекты?
Неподвижные, потому что на них можно смотреть,
не опасаясь искажений, вызванных движением.
Сделай дело и гуляй смело.
Заполни все промежутки чернилами. Запомни вид
из окна. Никогда не оставляй себя открытым для. . .
Пейзаж исчез, уступив место изящной простоте
предметов, созданных руками человека. Подсвечник,
оловянный, без дополнительных отличительных черт.
Коробка спичек, в стиле выдвижного ящика, некоторые
спички с белой головой, некоторые с чёрной.
Дыра в . . .
Сегодня на улице было светлее. Бесцветные пасмурные дни
для твоего удовольствия. Опусти голову и
пинай листья. Выйди из магазина, повернув направо,
с бумажным пакетом в правой руке, начиная идти
с правой ноги. Цикличное мышление вызвано
стандартными пробелами в памяти. Как зовут
того аптекаря, который живет за фермой недалеко от
Ньютауна? И не он ли упомянул,
что жаждет дорожных знаков «стоп»?
*
Музыка управляет мозгом, настаивает,
чтобы я слушал её. Что у меня нет другой
жизни, я — слушатель. (Мне легче?)
Он вводит в игру старый текст, он
делает это. Он вводит в игру
текст, на первый взгляд, безжизненный. Давление
его рук становится моими голосовыми связками,
сходящими с внутренних склонов к переменной плотности.
Я только что изогнул нижнюю губу.
Строфы – из золота или меди
или складчатого стекла переполнены яркими
внешними данными. Глупые слова, откажитесь от своей
законченности. Музыка не прольётся.
Непокладиста другим, подаётся лишь его рукам.
Скорость – улыбка или что-то вроде хмурого лица.
Эротизм возможен с машиной? Сунь
член в дырку и опусти цент.
Машина – вопрос ожидания. Быстрое
опускание пальцев в тонкие ритуалы воздуха,
и также свист над ними, будто над металлом,
с заразительным «фссс». .
Достаточно ли раствор кислый, чтобы при перемешивании
он затвердел? Отчасти веселье, отчасти дождь, отчасти
доллар в руке? Где же упоминание о том,
что что-то подобное вообще возможно?
Марсиане к этому не имеют никакого отношения.
Много раз снимать и надевать колпачок на ручку.
*
Мы идем. Мы идем туда. Мы идем туда сейчас.
Нет подходящего места, чтобы начать.
С края одной страны до середины
другой. Как называется
твоя погода, как называется неумелое движение руки твоего языка?
Я противостою середине, стремлюсь к этому, пока
отослан балансировать на краю, этом краю.
Туда, где ни одна рука не поможет.
Другая Америка, с обратной стороны?
Обезьянья сила, со стеклом наподобие шерсти,
с муштрой, отправит тебя драпающего в начало.
Ночь тяготения к свету, окольцованная, но без изгибов.
Я сжимаю твоё ожерелье.
Как бездомное электричество. Континентальная безосновательность.
Кости для сияющей сокровенности. Несговорчивый запас
раздражённый тон, каменная рама без верёвки.
Ты оставляешь меня с непогодами, языками,
горами без подошвы. Покой за столом с револьвером
и стеклянным стаканчиком для глаз в растворе. Здесь нечего
взять, кроме потрясения, тягучего времени с его длительностью.
Солнце в жесте, культуре, кивке, пожатии, и
я свободно выпиваю его до дна.
*
Он запечатлевает себя на своих картинах, отходя на близкое
расстояние от горного склона. Но все, что он видит,
включая «самого себя», содержится в нефигуративном
пространстве внутри рамки. Ты стоишь прямо перед чем-то,
когда рисуешь это. Надеясь отложить это, но чтобы
оно не исчезло. Ноги на планете.
Ноги, что прокладывают линию через что угодно.
И вбирают в себя солнце, и делают его светом своего разума.
Все усилия направлены на то, чтобы сделать жидкость твердой, раствор –
кристаллическим.
Да, чтобы сделать занимающегося сексом таким же значимым, как
нечеловек. Объект чьих-то фантазий и т.д.
Как дощечка прямо перед обшитой досками печкой.
А что если она повернётся?
*
«я хотел поговорить с кем-нибудь
я не знал о летающих тарелках»
На обложке фотография Александра Фролова

Добавить комментарий