Стихотворения из цикла Александра Фролова «Чешуйки стекозьего крыла».
*
Дрейф плазмы времени.
Колесо боли промчалось на красный.
Голоса, плечи, кирпичи, кости.
Мебель кряхтит джаз.
Убойный автоматизм зерна.
Перебинтованное предисловие.
Пальцы фокусника ткут туман.
Ребровидные пороги снега.
Ответ был – атомарность.
Муравьи перекроили, перекосили, перекусили дорогу.
Вывернутый наизнанку дождь.
Погремушка висела низко, но руки отказывались.
Вечер снисходителен.
Веретено, дай тебя.
Собаки скрипели вой.
Левитация песка.
Материалы, я ищу грубость.
Вздыбленная кладка, клочковатая тишина, ежовая вода, разболтанный синтаксис – мой уют.
Вырванные с корнями предложения роговеют в натруженной элементарности воздуха перекрёстка.
Тень паука слюнявит эскиз.
Порхающие над свалкой дирижёрские руки.
*
В кокон ветра тело ввёрнуто.
На подносе утра брезжит луч.
Поперёк мнемонических скал.
Преломление сна.
Слюдянистая мякоть парует на перевёрнутом воздухе.
Зазеркальный градус мира.
Сдутые со страницы точки стали птицами и утвердительно разлетелись по ближайшим проводам и веткам.
Контуженый город в кольце рутины.
Я крадусь по следам своих мыслей.
Вон за тем поворотом поработал бдительный ластик.
На лице недописанная история.
Жёлтые и зелёные стены складов.
Кровь хозяйничает в лабиринте сосудов.
Пыль Греции на темени каждого образа.
Желейные собаки. Каучуковые звёзды.
Мир не мёртв в марте.
Марта, налей бокальчик.
Пена сходит с гор.
Мячи раздувают щёки.
Лиса льстит лесу.
Без шрамов, бесполезно чистые поля.
День обрастает днём – кольца древа времени.
Мы вышли в открытое.
Протяжённость зависит от генетики.
Бывает, что солнце висит на горизонте, делая сны прозрачнее, легче, как юность, ещё не отложившаяся на стенках общего стакана.
Моряки болтали ногами с морем.
А и О возвышались над бормотанием.
Рыбы группами вдоль потоков Present Continuous.
Вещи, уставшие от имён, учатся быть неузнаваемыми.
Всё наше имущество под коркой льда.
Семенят часы.
Сквозь скорлупу «сегодня» проклюнуться бы.
Ботанический сад, мы уже близко.
Сон омывает глаз.
Озерцо под кладбищем листьев.
Ни просвета в толще рутины.
Ни пылинки на беломраморе порядка.
Гармония Битлов безуспешно ударяется в буфер.
Проталкивающиеся к мелу линии.
*
Стихотворение начинается с узла.
Почки на деревьях ещё не завязываются.
Железнодорожная сеть – эпос.
Разноцветные ветки подземной ризомы.
Некоторым лекциям изменял с книгами под партой.
Чернота букв накалялась докрасна, потели ладони, страницы хрустели, как накрахмаленное постельное бельё.
Эксперимент над чувством расщепляет пространство.
Романтические комедии – плацебо.
Надвигаются камуфлированные сумерки.
Каждый удар часов – позвонок смерти.
Куски волейбольной сетки свисают вдоль столба, болтая с ветром.
Почтовые ящики по обе стороны шеста на пустыре – почтовое дерево.
Близость озера – форма невозможности.
Его зеркальный зрачок практически совпал с контуром моего последнего сна.
Петли оздоровительного бега по мостам через Северский Донец – попытка намотать на катушку будущего спасительную нить.
В тени деревьев лёд близости чуть стронулся.
*
Давай назовём их монопредожениями?
Каждый шаг, как первый.
Руки барабанщика не слушались, но самолёты садились и взлетали по расписанию.
Дожить бы до субботы.
Слои, вихри, толчки.
Сколько секунд до полночи?
Чёрные коты сужали кольцо.
Бензиновый рык, «что» – твёрже знака.
Окукливание: синоним поверх синонима
Футболка, затем рубашка, дальше – толстовка.
В листьях капусты брошенное дитя.
Забытая в кастрюле каша расцвела плесенью.
Мы не выходили из дому вот уже несколько дней.
В окна мыслей смотрит луна.
По карте сна катится яблоко.
Погода прыгает на скакалке.
Пытаюсь разучиться геометрии.
В голове перебродивший свет.
*
Книгу открываю и закрываю, как дверь покинутого дома.
Под маской притаилась пустота.
Монета со стёртыми сторонами пропекается в обесточенном тостере.
Беззубые собаки воют на кладбище машин.
Всё сказанное – из песка – раздувается ветром времени, оставляя каркасы.
Нас называли гречневыми братьями.
Где найти такую ручку или карандаш, чтобы вставить в кассету жизни и отмотать лет 25 назад?
Когда разломали всю свою мебель, мы взялись за соседские двери.
Круги не знали куда деваться и рвались.
От брошенного в разрез будущего.
Трупы машин рычали под окнами.
Пушинки одуванчика иглами вонзались в землю и тело.
Скорченная упаковка из-под майонеза, мышь и петля.
Всё громче бурчит холодильник.
Всё тише голос совести.
Под световым жалом линзы корчится жук.
*
В это время суток теперь на полстакана ярче.
Мои часы распущены на бельевые верёвки.
Под покрывалом умножения мы теряем очертания.
Абрис гор в пасмурный день, силуэты людей в густом масле сумерек призрачнее голосов, щупальца фар в вате тумана.
Гудок поезда отрезвляет окрестности, создавая центростремительную силу для слуха.
В воронку скатывается голова.
На месте вырванной с мясом метафоры – чёрная глазница окна.
Волчий голод.
Каждая частица гастрономически притягательна.
Все эти округлые изображения атомов и молекул в учебнике по химии, напоминающие шарики мороженного.
Ванильное, фисташковое, клубничное, шоколадное, пломбир.
Сливочные сцены, никотиновая ломка, лудомания.
Непереходность проходных дворов.
*
Поверхность события под многодневной щетиной.
За старым деревянным забором ничего не происходило, но неумолимо присутствовало.
За рутиной слов наткнуться на редкий сплав.
По заеданию замка, нашествию муравьёв и усилившимся радиопомехам мы поняли, что просыпается вулкан.
Дверца шкафа была открыта, и по всему полу разбросаны кости.
Рассыпанные чаинки прилипали к рукам, когда я писал это стихотворение, сидя за кухонным столом.
К месту аварии сползалось всё больше зевак.
Глаза наполнялись сине-красными отблесками.
Ключи, мелочь, телефон, бумажные платочки, но и для твоей руки найдётся место в моём левом кармане.
В шахматной коробке затесался игральный кубик.
*
Я хочу говорить о цветах.
Разноцветное говорение, когда каждый звук горит, как новогодняя гирлянда.
Поле, играющее мускулатурой густых красок, наполненной стрёкотом и запахами, выходящими за представление.
Мы тонули в нём, как в палитре, когда солнце уже принималось за ужин.
Терриконы извивались миражами.
Наши языки переплелись, как змеи.
Шшшш- шшшш-шшшш – нить истории из уст в уста.
Швы казались надёжными.
Рукопожатие призраков.
Воображаемый мост через пропасть.
Выдувание признака.
Вышелушивание.
Отслоение.
*
Всё, что было дальше, мы взяли в квадратные скобки.
От событий оставшиеся звуки.
Рассказ палочками по металлофону.
Мы заблудились между малой и большой терцией.
Всё прошлую ночь вой собак.
Смягчённый стрёкотом сверчков.
На подоконнике размокшие от дождя спички.
От поцелуя с зубами припухшие губы.
Под одеялом вместо тела подушки.
На краю посёлка брошенный дом.
Скелет самолёта в палеонтологическом музее войны.
Растопыренная пятерня крылом птеродактиля.
Схемы эвакуации – всё, что осталось от фабрик.
Есть ли способ покинуть аварийную память?
Весло вместо водорослей разом за разом извлекает на поверхность ржавые волосы проволоки.
Старый синтаксис трещит под тяжестью реальности.
Эта мебель сделана из темноты заколоченного кинотеатра.
Как мне же мне теперь возвращать долги снам?
*
Чуть почерневшие от искусственного света беломатовые лепестки люстры.
Слова – лошади мыслей: мустанги.
Седовласые сумерки, пожаркие дни.
Между плотью и Платоном – тень.
«Он» – курсивом, потому что мёртв.
Солнце воспоминаний ослепляло внутренний взгляд.
«Страшно было подумать, что его прошлое лежит в чужом столе»
Он обездвиживал звук тисками внимания, разрезал его, смотрел что внутри, иногда разматывая, как свиток, клубок или серпантин.
Мысль – молекула времени?
«Они совсем ручные, эти странные прозрачные звери».
Её вспыльчивость можно измерить в тротиловом эквиваленте.
Он обнимал её голосом, заменявшим ему ампутированные руки.
Что это за скрежет?
Это кто-то поёт псалмы.
Мою каждую мысль дом передавал на улицу.
Он – револьвер, заряженный патронами смеха.
«Сегодня я сказал бы, что пытаюсь чернилами сделать бумагу белее».
Капля магнита разбивается о камень.
В итоге всё свелось к мельницам – водяным, кофейным?
Неважно, первостепенное – свелось.
Как встреча или как старая татуировка?
Кокошник – кусок льда – нимб.
Твои руки – плотно сросшиеся ветви ивы.
Чиркнула спичка, чирикнула синичка.
Когда я довяжу чулок, придёт весна.
Близостью для неё были чертежи, тело геометрии, сечение её мышц.
Красный – был её домом, на картинах, где он преобладал, она чувствовала уют.
Бывает ли секунда свободная от смерти? Когда никто не умирает?
Свободная от боли?
Он процитировал письмо по памяти так искусно, играясь интонациями, будто передал особенности почерка человека, написавшего его.
Как долго потолок, выкрашенный в синий, будет казаться небом?
«Точно так же мы слышим разницу, если по открытой струне контрабаса хотя бы разок ударит Чарли Мингус или Рей Браун».
*
Термиты анархии стачивают очередную структуру.
Новости – яд: по капле раз в несколько дней.
Соседский топот – форма пытки.
Формальные про́волочки.
На верхушке предложения – я – снежной шапкой.
Такси канареечной вспышкой в тумане.
Расставь пустые банки как буквы в стихе футуриста.
Не затягивай гайки слишком туго.
Хотя воде все двери открыты.
Стань петлёй, развязанной навсегда, обездверенной.
Освобождённые от композиции кисти рук дирижёра становятся виноградными, а затем художника.
Из-под земли бьющее вино календарями напролёт.
Разрежь на кусочки рассказ, затем положи в мешок и хорошенько встряхни.
Петрушка, собака, звезда.
Часы нетактичны, токсичны.
Лифт тасует карты этажей.
Расписание икает, и всё сооружение рушится, пестря сиамскими близнецами в рубашках.
*
С одной стороны подгнившее яблоко, карта следов пены изнутри бокала, «Redo» Хеджинян.
Разгорается утра костёр.
Вещей хор незримый выкашливает свою темноту из сердцевины сквозь толщу вещества, и я слышу глазами их хмельные от сна формы песен.
Отражённый диск лампы в окне вместе с луной плетут марсианские хроники.
Дерево пара растёт со скоростью Бобового Стебля, укореняясь в познавшем геометрию темнозёме кофе, забинтованном в белую глину, разветвляясь по небу продрогшими перьями облаков.
Прозрачность собственного.
Зыбкость границ внутри яблони, когда мы с сестрой детьми взбирались наверх, присваивая каждый себе ветки с возможностью передачи наследства, хождения в гости иди проведения экскурсии, как по залам музея.
Точнее – тоннелям, норам, сосудам.
Точнее, точнее…
Расфокус указательного.
Палец, охваченный тремором.
Двоящийся маяк в заплаканном или переполненном дождём взгляде.
Капитан, может, берега и не было никогда?
Или никогда и есть он?
Наша одежда хрустит от соли, компас показывает время идиотской ухмылкой, карандаши с разбитыми стержнями, кот скурил все папиросы, разбил часы, взяв песок для своего лотка.
Пьяные слова взбунтовались на борту предложения.
Мысли – ржавые гайки.
Память озябла от старых, холодных инструментов отца.
Льюсь дождём на эти отвёртки, молотки, пассатижи, ключи, напильники, гвозди, шурупы и проволоку.
По крыше стаккато воды.
Суставы света трещат от расправляющей плечи весны.
*
Руки неприкаянны.
Хожу по квартире, как сталкер, в поисках слов битый час.
Уже и второй – по швам.
Пузатые старые кувшиногоршки, перевёрнутые вверх дном надетые на шест, возвышались над забором.
Любое место за фаерволом.
Пустота изобилия.
Стены Колизея, издалека напоминающие печенье, что я макал в молоко, так пропитаны криками гладиаторов, что время от времени вибрируют.
Отключай на ночь на телефоне виброрежим, будильник и так войдёт, не стучась.
Жёлтые нарциссы оживляют пространство.
*
Достаточно слова, а лучше фразы, чтобы принялось стихотворение.
Подобно зерну, пускающему корни или камню, от которого разбегаются круги по воде.
Мы надеялись, что густая грива каштана спасёт нас от дождя.
Но вода всегда находит лазейку.
Беглый язык, не ведающий тупика.
Рыба, выскальзывающая из любых рук.
Его тексты – бассейны с пираньями.
Каждый её приход прибавлял в нём пустоту.
В который раз поднимаю, пустую кружку, чтобы сделать глоток.
Автоматизм на холостом ходу.
*
Неподъёмное поднимает.
На макушке цунами – города.
Понедельник и.
На белой футболке кофе пятно.
Танцор без правой кисти.
Каждое движение – крик.
Груда камней, поимённо занесённых в список.
Мелодия-москит не даёт уснуть моей бдительности.
На каждом шагу какая-то вещь.
Глаза незнакомца, сверлящие спину.
Жгу спички – одомашнить пространство.
В день седьмой я вышел на берег.
Чтение – ниша, где я скрываюсь от палящего солнца полудня.
Зрачка режиссёра.
Постоянное желание попасть между ми и фа (E#, Fb), в запретную комнату, в сердце мифа, в зазор между щелчком затвора фотоаппарата и мгновением, которое свет кладёт на матрицу, переворачивая, как песочные часы.
Мой двоюродный дед-борец, живший где-то в селе под Харьковом, часами стоял на голове, вращая шеей.
Буровой штопор извивается в пробке земли, чтобы открыть, то есть освободить фитопланктоновое вино – глотку неба, мотора, кошелька.
Натягивания трусов на глобус.
У него на чердаке живёт филин.
За секунду до извержения желудочного сока в пищевод я проснулся.
Перелетая забор слышать выстрел ружья.
Когда откроют понтонный мост через Дон, на перилах которого пожелтевшие, изъеденные трещинами, спасательные круги?
В жесте «SOS» под завесой четырёх пальцев иногда вместе с пятым – боевой патрон.
Рыбья кость царапает песню.
Дом-ископаемое под защитой ЮНЕСКО – бельмо на глазу застройщика.
Тварь я или право имею?
Где черта, после которой песня бездомного брезгливость меняет на жалость?
Полевые цветы, разноцветные осколки, пахучая пыль, подпевающая кузнечикам, разобранный на слои ветер, как лицо или предмет на картине кубиста, электремоло поезда, синкапель летающей ваты в симфомеханике будней.
За обеденным столом случайность всегда желанная гостья.
Наугад открываю страницу – тёплая от твоего прикосновения.
*
Холодильный кот подмуркивает.
Сказки Братьев Гримм пронёс с собой до четыредесятого царства.
Солёный хруст морозных огурцов.
Грамматика трещит по швам.
Сквозь трещины за нами подглядывала зима.
Озябший стакан воды на столе, скотч на издохе.
Нарисованная птица выговаривает сон, пока я на позвонки разбираю усталость.
*
С каждым годом на фотографиях всё больше нереферентных образов.
Жизнь человека – лист на дереве бытия; когда он увядает и срывается вниз, в памяти близких остается его форма, текстура, цвет, жилки, обнажающиеся на солнечном свету, траектория прощального танго и траурная чернота ветки, изломанной, как больной нерв.
Лужи, в которых отражается синее небо, высыхают быстрее.
Волосы в расчёске – всё, что от него осталось.
Копия голоса на диктофонной записи.
Где вы теперь, походка руки, почерк шагов?
Спины лиц, лица спин – слова незнакомого языка.
На полу и стене – куски штукатурки, коры лоскуты, карт обрывки, которыми стихотворение никак не дойдёт к своему завершению.
От бугорка к ложбинке, от подножия к пику, по сахарным дюнам песочного тела скользит проворный язык.
*
Канцелярские принадлежности нежатся в лучах утреннего солнца.
Тень занавески раскачивается на сером боку холодильника, накладываюсь на тени отростков искусственного цветка, напоминающих нанизанные друг на друга плоские камушки на шнурках.
Воздушная сирена вперемешку со стуком колес электрички и ковырянием токсичного соседа в тушке замка́ – зловещим аккордом настоящего момента, крупицей которого можно прожигать бетон, броню или планету.
*
Сон в лузах дня, как откусывать яблоко.
С ветки на ветку струят воробьи – ожившие палые листья.
Челноком сную с места на место.
Мозоли вещества.
Под каждой точкой стёрта надпись.
Происхождение этого высказывания требует тщательного расследования.
Сон в руку сна.
Шерлок, закуривай трубку.
Черная собака отражается в стекле твоих треснутых очков.
Bad sinister.
Желания выкипают из кастрюли приличия.
Каждая вата потенциально сладкая.
Долгими, как нотации святоши, зимними вечерами мы жгли спички, ломали язык, вязали узлы на вытащенных из летних кроссовок шнурках, чтобы не забыть жар вспышек, в свете которых мерцали футуристические мотыльки.
По ладони раскрытого поля по пояс в бурьяне мы шли в маслянистом от влаги сумеречном воздухе, некоторые звёзды подмигивали, ветер не стеснялся, проникая в душу и под юбку.
Швейные ласточки разрезают на улыбки подобревший ветер.
Апельсин весны мчится по блюдцу календаря.
На обложке: фотография Александра Фролова
Добавить комментарий